Позвонили из «ЖЖ»-компании, поинтересовались, все ли хорошо, нормально ли он доехал и не нужно ли чего. Гера прекрасно знал, что любой «неофициал» перед переговорами на самих переговорах всегда выходит боком и лучше никогда не «вестись» на предложения организации досуга со стороны тех, от кого нужно получить нужные условия. Поэтому он вежливо поблагодарил за помпезный лимузин и, сославшись на крайнюю усталость, наврал, что не собирается покидать номера вплоть до завтрашнего дня. Очень деловой женский голос на другом конце линии напомнил, что переговоры состоятся завтра, начнутся в десять часов утра и будут проходить на 48-м этаже в офисе № 25 башни Трампа.

   – Это очень близко от вас, мистер Клень-овски, автомобиль будет ждать вас в девять сорок пять.

   Поблагодарив деловую девушку еще раз, Гера быстро привел себя в порядок и, спустившись вниз, через секунду стал одной из маленьких людских щепок, которых несет между каменных многоэтажных берегов великая асфальтовая река, имя которой – Бродвей. Гера прошел вверх до входа в Центральный парк, затем перешел на другую сторону и спустился вниз до самого конца Бродвея. Побродил по знаменитой Уолл-стрит, вспомнил свой любимый одноименный фильм о плохо кончившем жулике в исполнении Чарли Шина. Именно после этого фильма маленький тогда еще Гера решил во что бы то ни стало превратиться в такого же лощеного клерка-пройдоху и при этом не попасться. Прислонившись к стене, он поглядел на здание биржи, той самой, где и работал персонаж Шина, и подумал: «Тебе, чувак, повезло меньше, чем мне. Не в том месте ты родился, видимо». Усмехнулся и собирался уже поймать такси, как вдруг с удивлением увидел стоящую на коленях молодую нищенку, державшую в руке кусочек картона с надписью «Я беременна и не хочу убивать своего малыша лишь потому, что мне нечем его кормить». Гера был отцом и знал, что был плохим отцом. Чувство сострадания, которое столь редко посещало это холодное сердце, шевельнулось в Гере, он извлек из кармана двадцатку, подошел к нищенке и кинул бумажку ей в ноги со словами «Будь повезучей». Хотел идти дальше, но нищенка, оказавшаяся молодой светловолосой девушкой, подняла лицо, и Гера невольно отшатнулся, так сильно была похожа эта девушка на Настю. Он отскочил от места, где стояла нищенка, и быстрыми шагами, не оборачиваясь, вернулся на Бродвей и поднял руку:

   – Эй, такси!

   – Хай. Куда вам, мистер?

   – Брайтон-Бич, русский сектор.

   – О’кей…

   Таксист не очень-то хорошо знал это место и, накрутив верных тридцать баксов сверху, остановил машину возле вывески «Мебельная база «У причала». Гера прочел нагловатому водиле лекцию о его сомнительной профессиональной пригодности, чаевых не оставил и, тихо матерясь, вышел на тротуар. Водила укатил, радуясь, что так хорошо «нагрел» простофилю, а Гера остался один посреди улицы, сплошь по обе стороны застроенной какими-то приземистыми хозяйственными домиками, и, не зная, куда ему идти, зашел внутрь этой «мебельной базы». Среди диванов, горок и комодов он отыскал девушку по имени Татьяна, во всяком случае, так было написано на ее бедже, и спросил ее, как попасть на Брайтон. Девушка, несмотря на свое нежное пушкинское имя, по-русски говорить не умела и рассказала, что нужно идти еще квартала два, а там…

   – Там попадете словно в дом родной, – закончила она объяснять и ненатурально улыбнулась.

   Почему-то не говорящая по-русски Татьяна рассердила Геру. «Какого хрена, – шел и думал он, – называть детей именем Татьяна и при этом даже не постараться на-учить эту Татьяну говорить на ее родном языке?»

   Гера дошел до края большого сквера, от которого наверх поднималась недлинная лестница с оббитыми краями ступенек. Навстречу Гере по лестнице спускался старик, похожий на артиста Прокоповича, и тащил на себе велосипед. На американца старик был совершенно не похож, и Гера обратился к нему на родном языке, спросил, далеко ли до Брайтона.

   – Да вон он, – старик показал рукой туда, где кончалась лестница, – этот гребаный Брайтон. А вы что, молодой человек, только приехали?

   – Ну да… – растерянно ответил Гера.

   – Бегите вы с этого Брайтона – это мой вам совет. – Старик наконец спустил свой велосипед и теперь стоял возле Геры. – Ничего, кроме декораций и призраков, вы тут не найдете. Самое жалкое место на земле – вот что такое наш Брайтон.

   – Да я не насовсем, – успокоил Гера раздухарившегося старичка, – я так… посмотреть просто зашел. Интересно.

   – А вы откуда? – Старик жадно вытянул свою сморщенную желтую шею и стал похож на большую клювастую птицу.

   – Из Москвы, – просто ответил Гера и вдруг почувствовал, что от этого слова, которое он произносил миллионы раз и никогда не ощущал ничего, ему вдруг стало как-то сладко во рту.

   – Из Москвы-ы-ы-ы, – эхом повторил старик, – вот оно что… Ну и как там, в Москве?

   – По-разному, – с улыбкой ответил Гера, – жизнь кипит. А у вас тут как?

   – А-а-а, – старик с тоскливым видом поморщился и махнул рукой, – поднимитесь по лестнице, молодой человек, и вы сами все увидите.

   Он, кряхтя, влез на свой велосипед и укатил не попрощавшись. Гера проводил его взглядом и, поднявшись по лестнице, вышел на сколоченную из досок широкую набережную, после которой начиналась песчаная прибрежная полоса, более известная как Брайтон-Бич.

   Слева были выстроены дома, напоминавшие своей незамысловатой архитектурой спальные районы Москвы, перед домами шли газоны и огороженные баскетбольные площадки. Перед газонами висели таблички «Игры с мячом запрещены» на русском языке. Первые этажи домов, выстроенных близко от деревянной набережной, занимали рестораны «Volna», «Tatiana Grill» и «Moscow», взглянув на которые Гера вместо чувства голода испытал отчего-то рвотный рефлекс. На лавочках, прикрученных к доскам, сидели наши бывшие соотечественники и слушали русские радиостанции, читали русские газеты или с тоской смотрели поверх океана, словно силились увидеть родную Ялту, Одессу или Жмеринку, но ничего этого видно не было, и Гера, вглядываясь в лица одиноких лавочных сидельцев, вдруг поймал себя на мысли, что точно такие же лица встречались ему до этого только на родине, да и то в количестве гораздо меньшем, чем здесь, на Брайтоне. Да, на лицах жителей больших российских городов прописалось выражение озабоченности вечно спешащих куда-то людей, но вот встретить на них тоску – нынче это редкий случай. Некогда тосковать: волка не только ноги кормят, а еще и голова. Чем дальше продвигался Гера вдоль океана, тем больше он встречал людей с этими одинаковыми, пустыми, отрешенными, грустными лицами. Они смотрели на него с каким-то подобострастием, видимо, признавая в Гере пришельца из того, прежнего мира, мира, который был ими однажды оставлен в поисках лучшей доли, а этот новый мир деревянного тротуара, невзрачных домов и табличек, запрещающих играть в мяч, не принял их, и остались жители Брайтона в межвременье, со своими приемниками, настроенными на «Маяк», и «Аргументами и фактами», зачитанными до дыр в ожидании свежего номера.

   Гере захотелось помочиться, и, увидев туалет, он поспешил к нему. Более омерзительного зрелища Гера не видел вообще нигде и никогда: по залитому мочой полу плавали фекалии, стены были измазаны понятно чем, а унитазы из нержавейки были добросовестно обгажены до такой степени, что напоминали какие-то бесформенные муравейники. Здесь или никогда не убирали, или некоторые не самые приятные черты национального характера нашли здесь свой выход в виде вот такого вот анонимного говенного протеста.

   Наконец Герман свернул влево и, пройдя квартал унылых домов, оказался в торговом Брайтоне, дополнившем Герины впечатления о русскоязычной резервации Нью-Йорка. Над нешироким шоссе пролегали рельсы сабвея – круглосуточного метрополитена, и каждые пять-семь минут стены домиков, покрытые сажей, сотрясались от грохота проходящих на уровне их крыш составов. В самих домиках, преимущественно двухэтажных, располагались магазины эмигрантов, и каждый магазин стремился своей вывеской затмить соседа. Некоторые торговцы, поспешившие, видимо, с малеванием вывесочного текста, перестарались, и Гера, находящийся уже в состоянии близком к коматозу, скривившись, прочитал: «Лучшие люстры, бра и таршеры».

   – Засунуть бы тебе этот «таршер» поглубже, – с чувством произнес Гера. Оглядевшись по сторонам, понял, что искать в округе такси все равно, что пытаться найти в саванне белого медведя, и полез наверх, туда, где со скрежетом останавливались поезда метро.

   Вернувшись на Манхэттен, сидя в каком-то кафе и задумчиво размешивая сахар в целлулоидном стаканчике, Гера вдруг подумал, что если тогда, полтора года назад, ему удалось бы пересечь границу и сделаться невозвращенцем, то и он сейчас вот так же, как эти ничьи люди, сидел бы на лавочке возле океана и с тоской силился разглядеть там, за тысячи морских миль, огни любимого города, в котором все же лучше, чем в любом другом месте на земле, потому лишь, что город этот – свой.

   Переговоры начались ровно в десять ноль-ноль и ни минутой позже. За овальным столом в помещении, одна стена которого была стеклянной и за ней открывался умопомрачительный вид на Центральный парк, расселись пять человек, не считая Геры, который со скучающим выражением лица сидел по другую сторону стола и делал вид, что изучает какие-то бумаги, а на самом деле исподлобья разглядывал присутствующих. Тех двоих из ЦРУ Гера вычислил сразу: они держались от остальных несколько обособленно и часто что-то тихо говорили друг другу, прикрыв рот ладонью. Остальные трое: пара толстяков, тут же удостоившаяся от Геры прозвищ Гаргантюа и Пантагрюэль, и женщина неопределенного возраста, которая своим рукопожатием, по силе напоминавшим боксерское, повергла Геру в некоторое замешательство. Толстяки назвались мистером Ниввлзом и мистером Кригером, женщина идентифицировала себя как Джессика, а двое молодцев из ЦРУ настаивали на том, что их зовут Бэнг и Олуфсен. Видимо, парни были поклонниками чистого звука, вот и не нашли ничего лучше, чем взять себе эти «хайэндовские» псевдонимы.

   Мистер Ниввлз начал было, на правах президента компании, с витиеватой речи о том, что, дескать, он и его коллеги рады и прочее, но Бэнг бесцеремонно прервал его. Поигрывая между пальцев авторучкой и навалившись правым боком на подлокотник, он задал Гере вопрос:

   – Скажите, а зачем вдруг русским понадобился «Живой Журнал»?

   Гера ожидал чего-то подобного и не моргнув глазом ответил:

   – Русским вскоре понадобится многое из того, что широко известно в мире. Нам некогда придумывать, проще купить. Тем более что множество из нужных нам вещей уже придуманы здесь, у вас, нашими соотечественниками, покинувшими в свое время Россию.

   – И как вы намерены воспользоваться вашим приобретением? – подключился к разговору Олуфсен.

   – Это не подлежит широкому обсуждению, но я могу сказать, что мы ожидаем существенной коммерческой выгоды от продажи рекламных мест в наиболее популярных блогах и сообществах.

   – И все?

   – Да. А разве может быть что-то еще? – слукавил Гера.

   – О’кей, – хайэнд – парочка словно по команде откинулась на спинки кресел, – у нас пока нет вопросов.

   В разговор вступил Гаргантюа:

   – Ранее мы согласовали все условия сделки, но так до сих пор и не услышали ее конечной стоимости. Пора наконец озвучить сумму.

   Гера поднял контракт над головой:

   – Я привез сюда документы, подписанные с нашей стороны, и в документах этих проставлена окончательная стоимость. Возвращаться к ее обсуждению сейчас я полагаю бессмысленным.

   В разговор вступила Джессика:

   – Я протестую против такой позиции. Пока договор не подписан, его стоимость может меняться как угодно по согласованию сторон. Мы намерены объявить о новой стоимости. Она составит…

   – Мэм, – Гера широко улыбался и чувствовал себя абсолютно спокойно, – если вы считаете, что перед вами сидит сибирский валенок, прилетевший из страны, по которой свободно разгуливают медведи, а жители пьют водку прямо из самоваров, то я вынужден вас крепко разочаровать. То, что мы вообще согласны платить вам какие-то деньги, означает лишь наш жест доброй воли, направленный на разрушение стереотипа о России как о стране, в которой поощряется пиратство. Миллионы русских пользователей давно и с большим удовольствием пользуются вашим продуктом, и, уверяю вас, им совершенно наплевать, кому именно принадлежит то, что они именуют просто «мой ЖЖ». Даже если мы не договоримся сейчас, а я вынужден оговориться, что возобновление переговоров в этом случае не представляется мне возможным, и вы постараетесь заблокировать русский сектор для посещений его владельцами дневников, то мы, в свою очередь, будем вынуждены провести быстрые и эффективные переговоры с некоей третьей стороной, скажем, с Китаем. Который, уверен, предоставит нам широкий доступ к вашему ресурсу через свои серверы, и вы вновь окажетесь в положении вдовы, которая сама себя высекла. Если кому-то непонятно насчет вдовы, то я готов объяснить после завершения официальной части. Так вот: в Китае миллиард человек, и вы не в состоянии будете решить эту проблему, заблокировав возможность пользования также и для них. Ведь в таком случае ваша аудитория, а соответственно и прибыли существенно снизятся, стоимость акций резко упадет, и не исключено, что, отказав мне сейчас, вы окажетесь банкротами уже через месяц, превратив ваш ныне полновесный актив в кучу дерьма.

   Гера «уделал» женщину с боксерским рукопожатием, послав ее в длительный нокаут. Джессика не смогла ничего возразить и лишь жалко улыбнулась.

   Двое толстяков одновременно покраснели, порозовели, побледнели, и тогда Пантагрюэль спросил:

   – Сколько же вы намерены заплатить?

   – Вот контракт, здесь все написано, глядите. – И Гера ловким изящным жестом отправил копию документа через весь стол к Пантагрюэлю. Тот вцепился в бумагу и принялся читать. Когда он дошел до суммы, то от неожиданности даже крякнул:

   – Но…

   – Что?

   – Нет. Ничего.

   – Я полагаю, мистер Кригер, что причиной вашего возгласа стала сумма, которая выше оговоренной нами ранее на один миллион долларов. Да. Это действительно так. И это имеет свои объяснения. Деньги, все шесть миллионов, сейчас находятся на аккредитиве в Бэнк оф Нью-Йорк. Вы сможете получить их лишь тогда, когда предоставите в банк подписанный оригинал договора. Вам это понятно?

   Кригер судорожно кивнул.

   – А раз вы настолько понятливы, то потрудитесь подписать еще один договор, по которому вы обязуетесь перевести один миллион долларов на счет компании «Нью Медиа Даймондс» и сделать это немедленно, до того как вы получите из моих рук ваш собственный договор.

   Толстяки и женщина неопределенного возраста с непониманием уставились на него, а в глазах Бэнга и Олуфсена, видимо, хватавших такие вещи на лету, Гера прочел что-то похожее на одобрение. В Гере они явно видели отсутствие расхождений во мнении об авторе пришедшего от имени Геры письма с его поведением прямо сейчас, и это их устраивало. Гера, попросив откатить в свою пользу миллион, сразу же попал для этих ребят в круг потенциальных агентов: «Раз настолько жаден до денег, значит, будет играть в наши игры», – думали они, и, видя, что трое настоящих владельцев явно не готовы сразу дать своего согласия, Олуфсен, видимо старший по званию, выразительно глядя на боссов-«жэжэшников», произнес:

   – Я полагаю, что у нас нет причин для отказа в удовлетворении вашего требования, мистер Клень-овски.

   – Ну, вот и замечательно, – вымолвил ставший только что богаче на миллион Герман и вытащил из портфеля оригиналы контрактов. – Ну как, господа, умеют русские вести деловые переговоры? У кого из вас право первой подписи? Давайте поскорей покончим с этим делом, не забывайте, что смена часовых поясов негативно сказывается на моем здоровье, а чем богаче я становлюсь, тем больше я пекусь о нем. Have a nice day.

   Пронин жил за городом. «Недалеко, – объяснил он, – миль двадцать всего. Городок с красивым названием – Стерлинг. У меня маленький уютный домик, и вокруг сплошь интересные люди».

   …Генерал Петя прекрасно знал, куда именно поселить своего воспитанника, когда переводил Славику деньги на покупку дома из одного никому не известного зарубежного спецфонда. От Стерлинга было рукой подать до Лэнгли, а во всем мире географическое название Лэнгли и аббревиатура ЦРУ давно уже стали чем-то вроде пары сапог: нет смысла в одном без другого. Слева от Славика жил бригадный генерал ЦРУ, благодаря знакомству с которым Славик и оказался в конце концов сотрудником этой «топ-компании». Справа проживал чернокожий с двойным топ-клиренсом: какая-то шишка из Пентагона. Дом у него был худшим в округе, но зато засекреченный пентагонец разъезжал на старом «Мерседесе-600», купленном за двадцать тысяч на аукционе в Филадельфии, и был этим фактом очень горд, ибо тот, кто ездит в Америке на европейском автомобиле, является, по мнению окружающих, достигшим многого в этой жизни. Славик всегда, когда смотрел на то, с каким важным видом, надув щеки, садится в поношенный «Мерседес» свой его сосед, вспоминал хлесткую русскую поговорку: «Понты дороже денег», а уж что-что, поговорки из России, пожалуй, лучшие в мире. Сам Пронин был, натурально, образчиком среднего американца и вообще ничем не выделялся из толпы, исповедуя главный принцип разведчика «быть как все». Дом у него был скромным, но добротным и чистеньким, автомобили его и супруги – недорогими «Хондами», одежда неброской. Он давно привык к обычаям своей новой родины и даже успел полюбить их, хотя поначалу никак не мог приучиться разделять мусор на обыкновенный и тот, что подлежал переработке, за что получал от Кристы терпеливые замечания. Это была хорошая, дружная пара, и совместные химические опыты лишь намертво сцементировали ее, прибавив к обыкновенной бытовой привязанности, приходящей на смену медовому месяцу, еще и совместную научно-исследовательскую работу. Криста работала в Департаменте специальных средств ЦРУ и была специалистом отдела тонкого химического синтеза, а проще говоря – придумывала яды и противоядия к ним. Непьющий Славик пристрастился к увлечению жены, и со временем оно увлекло его настолько, что питомец генерала Пети твердо решил по выходе на пенсию организовать пусть и маленькую, но тем не менее фармацевтическую компанию. Все, что Славик придумал в своей подвальной домашней лаборатории, он испытывал на себе и дважды чудом остался жив лишь благодаря мастерству реаниматологов из местного госпиталя. Но ни перенесенная клиническая смерть, ни полное переливание крови не остановили Славу, и каждый вечер он, приходя с работы и поужинав какими-нибудь полуфабрикатами, которыми они с женой раз в месяц забивали морозильник, педантично протирал руки спиртом и садился колдовать за свои колбы и реторты…

   …Гера появился в Вашингтоне ранним вечером дня стоимостью в один миллион долларов. По совету Славика он воспользовался «Грейхаундом» – междугородним автобусом, доставившим его в столицу за четыре с половиной часа. Славик встретил его на автобусной станции, помог загрузить чемодан в багажник своего маленького «Цивика».

   – В отель?

   – А зачем? – пожал плечами Славик. – Завтра вас ждут в Лэнгли, и будет лучше, если вы остановитесь у меня. Прямо с утра и двинем: я на свою работу, а вы на свою. В любом случае я все уже согласовал, и мое начальство знает, что вы у меня квартируете. Всем так спокойнее. У меня предложение: до заката остается два часа, не хотите пройтись, поглядеть на американские национальные символы? Заодно и поговорим, а то все как-то не получается толком. Дома жена, в машине отвлекает дорога…

   – С удовольствием…

   Славик поставил машину недалеко от Капитолия в запрещенной зоне. После того как заглушил мотор, он извлек из бардачка кусок красного картона и приладил его к зеркалу на лобовом стекле таким образом, чтобы надпись на картонке была хорошо видна снаружи.

   – Это что, – кивнул Гера, – вездеход?

   – Да. С этой штукой можно парковаться где угодно, хоть на лужайке перед Белым домом.

   – У нас тоже такие любят, – заметил Гера, – в свое время даже мания была коллективная: народ доставал всеми правдами и неправдами различные пропуска, все равно куда, главное, чтобы был нарисован трехцветный флаг, и клал их под стекло, страшно при этом гордясь и норовя каждый раз нарушить правила дорожного движения. Потом это как-то заглохло, но некоторые все еще никак не могут отвыкнуть и все равно продолжают возить эту ерунду, катаясь при этом по правилам. Зачем? Непонятно. Гордыня, наверное. Желание вылезти из стада, выделиться.

   – Конечно. Люди всегда чем-то хвалятся: длиной члена, автомобиля, толщиной бумажника, правом парковать машину там, где никто не может, – все это порождает зависть, и она движет человечество вперед так же, как когда-то двигало любопытство.

   Гера, соглашаясь, кивнул, подумав, что в таком случае зависть – это самое созидательное и нужное чувство на земле.

   – А вы не завистливы, Слава?

   – Нет, Герман. Я так же, как и вы, из породы людей, у которых есть этакая вот картонка, так чего ради мне завидовать?

   – Ха-ха-ха, меня подкупает ваш цинизм.

   – Не путайте жизненную позицию с цинизмом. Вот завтра начиная с утра вас довольно цинично будут расспрашивать в моем учреждении. Приготовьтесь услышать самые неожиданные вопросы.

   – О длине члена?

   – Хм… Такого, кажется, еще не было, но всякое может статься. С вами будут работать профессиональные психологи, а они мастера на выдумки подобного рода. Главное – убедить их в том, что вы настоящий патриот другой России, той, о которой вы написали в письме. Я знаю, что в Российском департаменте ЦРУ сейчас в воздухе витает масса идей о том, как бы половчее сковырнуть нынешний режим. К воплощению одной из них вас, надо полагать, и подключат. Вы не Украина – это прекрасно понимают в Америке, и в России никто не пойдет вслед за бабенкой с дурацкими косами и репутацией мегаворовки.

   – Тут вы правы совершенно, и знаете, почему никто не пойдет? Да потому, что до этого ходили за сюсюкающим мальчишем-плохишем, который призывал всех идти защищать телецентр, а сам в это время, как персонаж сказки, написанной его дедушкой, сидел в кресле, имея рядом банку варенья, корзину печенья, жрал и радовался. У него, кстати, растет достойная смена. Емцов, просравший выборы, теперь называет дочь этого негодяя «новым поколением демократов». Моя подруга, – Герман внутренне содрогнулся оттого, что назвал Киру «моя подруга», – которая работает в моей же организации, чуть не спилась, таскаясь с этой демократической дочкой по кабакам и поднимая тосты за свободную Россию. Так что сучка талантлива и, видимо, далеко пойдет, если прежде не посинеет.

   – Используйте ее как один из примеров новой волны реформаторов, недовольных и готовых идти до конца в стремлении свергнуть режим.

   – Разумеется, использую. Понимаете, Слава, ведь в моей стране сейчас черт знает что может начаться. Судите сами: если Штаты недовольны тем, что происходит сейчас в России, если моим письмом так быстро заинтересовались, то выходит, что Россия идет неким правильным путем, так как идти параллельно Штатам значит согласиться с ролью ведомого, а не ведущего, а это, черт возьми, несправедливо. Но отчего-то мне все время кажется, что и этот путь неправилен. Что в конце его обязательно будет стоять знак «въезд только по красным картонкам», а картонок этих ни у кого не окажется или их будет очень и очень мало. Задние начнут напирать на тех, кто упрется в запрещающий знак, сделается давка, и вот вам новая гражданская война, из которой снова выйдет какой-нибудь старик с татарским прищуром и начнет пытаться кухарку пристроить управлять государством, а при закрытых дверях опять раздаст те же самые картонки отнюдь не кухаркам, и в результате все в проигрыше, кроме кучки негодяев. Видите ли, те, которых сейчас представляет Емцов, эта бухающая девка, шахматист и обиженный за то, что лишился дачи в Серебряном Бору, чинуша, при всей своей маргинальности имеют в руке козырного туза, потрясая которым орут, что в стране, дескать, опять один «Хозяин» и за ним одна партия, которая его будет избирать хозяином столько, сколько сочтет нужным, и с этим трудно спорить, потому что так оно и есть!

   Пронин заложил руки назад, сцепил их в замок и задрал голову. Поглядел на безоблачное темнеющее небо и ответил:

   – По-вашему, выходит, что не правы ни те, ни другие?

   – Увы. Я считаю, они пересидели сами себя. Нужно что-то новое, впрочем, черт его знает. Дальше я как-то не думал…

   – Зато я думал, – отчего-то посуровев, возразил Слава. – Всегда нужно, чтобы за власть боролись двое равных, конкурируя между собой. А конкурентным преимуществом у каждого может быть только настоящая народная поддержка: кто-то сел в лужу, народ кричит «ату его!» и голосует за противника, потом и противник садится тем же местом туда же, и все повторяется, но на коне уже его конкурент.

   Гера рассмеялся и фамильярно похлопал Пронина по плечу, отчего у Славика еле заметно дернулся нерв на скуле.

   – Намекаете на ваших республиканцев и демократов?

   – А почему нет? Ведь это работает. Заметьте: Штаты никому не навязывают свое политическое устройство. Они бомбят, подрывают экономику изнутри, взращивают таких вот Емцовых, но нигде и словом не обмолвятся, мол, перенимайте нашу модель государственного устройства, вот она, пожалуйста! Сделайте так же, как у нас, скопируйте в точности и построите настоящее, свободное общество! Почему? Да потому, что у Америки совсем другие цели. Положить она хотела на какие-то там свободы вне своих границ! И все копируют лишь фрагментарно, не понимая, что нельзя построить крепкую дорогу, не сделав к ней надежного незыблемого фундамента. Без него, без фундамента, каждый год приходится латать дыры и трещины в асфальте. Это технология, Герман, а технологию нельзя копировать частично – вылетишь в трубу!

   – У нас в стране скоро большие события случатся. Он вроде как должен уйти, а никто этого не хочет, и, видимо, он тоже. И если продолжать рассуждать в вашем, так сказать, фарватере, то вот эти вот самые два срока по четыре года – они просто скопированный фрагмент и у нас не работают. – Герман облегченно вздохнул от осознания того, что вот так, запросто, в два счета этот бывший соотечественник и нынешний цэрэушник объяснил ему, что к чему, и сделал это доходчиво и просто. – Значит, все надо придумать заново. А как же тогда Конституция? Ведь ее придется переделать, и тогда весь мир станет насмехаться над нами!

   Слава был, видимо, не на шутку рассержен: все лицо его напоминало застывшую гипсовую маску, на которую то и дело силилась набежать тень.

   – Да не наплевать ли вам на это? Почему в Америке всем есть дело прежде всего лишь до собственных национальных интересов, а на мнение всего остального мира она клала с прибором и при этом улыбалась во все свои тридцать два! – Он помедлил и, остыв, несколько смущенно за эту вспышку, тихо добавил: – Зуба…

   …Они проходили мимо комплекса правительственных зданий слева от Капитолия и направлялись к мемориальному обелиску Вашингтона. Гера разглядывал приземистую архитектуру этих мастодонтов и вспомнил, что когда-то, в тридцатые годы прошлого века, человек по фамилии Шпеер раскладывал перед новым канцлером Германии, запомнившимся всему миру как любитель скошенной челки и усиков а-ля Чаплин, чертежи будущего имперского Берлина. Разумеется, эти «билдинги» проектировал не Шпеер, но вероятность того, что чертежи архитектора фюрера могли попасть в руки американцев, едва закончилась война, была теперь не просто допустимой, она была уже даже не вероятностью, она была фактом. Эта страна впитывает в себя все, что считает нужной, и не собирается ни в чем и никому давать отчета. Она имеет целый мир, имеет, нагло и грубо тиская его, будто тело женщины, оставляя на нем синяки и незаживающие раны. Америка – это мировой трахальщик: чем большее количество партнеров по неволе он трахает, вернее, насилует, тем больше ему хочется продолжать. Его эрекция не ослабевает и своим каменным фаллосом, сделанным из того же материала, что и эти монументальные здания, он рвет тела непокорных и покорных, ему уже все равно, он вошел в раж и никогда не остановится.

   Своим разговором с Прониным Гера решил ни с кем не делиться, так как не хотел «портить послевкусие» от выпитой им только что истины. Он представил, как эту тему подхватят его блоггеры, как разнесут ее за считаные часы по всей Сети, как он закажет одну, нет, лучше несколько статей этим яйцеголовым обозревателям, и они подхватят. Его идею. Не могут не подхватить. Судьба страны решается, хотя, пожалуй, это сказано громко. Не страны, а вот его, Герина, персональная судьба, которая волновала его положа руку на сердце гораздо больше, чем хоть что-то или кто-то в этом далеком от совершенства мире.

   И через его «Око» вдруг все увидят, что выход вот он, рядом, и он очень-очень легкий и все произойдет так, как он задумал, и сотни бюрократов, чьи мозги ворочаются со скрежетом проржавевшего механизма мельницы, которая давно уже ничего не молола из числа зерен с пажити истины, все, как один, хлопнут себя пухлой ладонью по медному лбу и возопят: «Эврика!» И тогда можно переходить в совершенно иное качество, качество самой жизни, заняв в пантеоне земных богов пусть нижнюю, но уже широкую и прочную, как сама твердь земная, ступень. Вот было бы лихо! И ездил бы он на деньги налогоплательщиков в «агитационные туры» на разрисованном государственной символикой автобусе, попивая коньячок и тиская пьяненьких шлюшек, а по прибытии в пункт назначения, скажем, в Нижний Новгород, наспех замазав тональным кремом следы от засосов на шее, с умно-брутальным видом выступил бы перед местной прессой на тему «Жить стало лучше, жить стало веселей», добавив про себя «к счастью, далеко не всем». И пусть все это лишь мерзость и фарс, но все же это плод его круглосуточно озабоченного мыслями ума. Это выдумки современной пропаганды, у руля которой стоят циники высшей пробы, подобные ему, помогающие российским небожителям удержаться на священных ступеньках пантеона и стремящиеся подвести под основание их пребывания там хоть какую-то идеологическую основу. Это его религия, которую он хочет подарить всем, хотят они того или нет. Воображение Геры разыгралось, и он представил себя окруженным толпой соратников, единомышленников. Их собрания, во время которых со стола сдвигаются бутылки, кружки и пепельницы и стол застилается трехцветным полотнищем российского флага. Сверху на него ложится голая шлюшка: их всегда достаточно неподалеку. Все встают вокруг: гениальные продюсеры, журналисты из числа тех, кто умело предает бумаге его слова, писатели, подобные Бухиеву, популярные ЖЖ-идиоты, еще какие-то совершенно непонятные личности, словом, все циники, состоящие на службе богов, и кто-то один, выбранный на этот раз, совокупляется со шлюшкой. В момент их оргазма все пьют алкоголь и что есть силы орут: «Слава России!» Вот до чего можно подняться, вот какой нероновщиной можно наполнить свои дни вместо того, чтобы трястись от каждого звонка этого негодяя Рогачева, который, а Гера был в этом уверен, никогда ни словом не обмолвился о нем, Германе Кленовском, в нужные уши, от обладателя которых зависит все в этой стране. И он, этот человек с нужными ушами, ничего не знает о нем, великом и ужасном. «Да ладно, – осадил Герман сам себя, – чмо ты, Гера. Был чмом, чмом и помрешь. Боги будут на твоих глазах забирать себе лучшие куски от принесенного им в жертву, а ты, словно падальщик, с мерзким клекотом отгоняя от груды костей таких же, как ты сам, станешь рвать со скелетов уцелевшие после царской трапезы мослы». Его используют и не понимают, что он давно уже обрел самостоятельность и желание использовать сам тех, кто этого заслуживает, а их число равняется населению страны. И весь этот мозговой штурм производится им сейчас лишь для того, чтобы упереться в скалу по имени Петр Рогачев и понять, что ни обойти, ни перелезть, ни взорвать эту скалу у него никогда не получится. А значит, не будет флагов, автобусов, шлюх на трехцветном полотнище, не будет этого бесконечного, как сама Вселенная, драйва, имя которому власть.