БРАТЬЯ НАШИ МЕНЬШИЕ

Владимир ДАНИХНОВ

Анонс

     По улицам еще бродят люди, но город уже мертв, пораженный взаимной ненавистью, захваченный набирающими власть существами с паранормальными способностями. Не осталось ничего святого, всем заправляет денежный разум, и не всегда можно понять, реальность перед тобой или бред воспаленного воображения. И только один человек может все исправить, но нужно ли ему это.

     Названия фирм, торговых марок и так далее искажены нарочно. - Примеч. автора.

МНОГО ПОЗЖЕ. ЗАРИСОВКА НУЛЕВАЯ

     Моя клетушка серая и печальная: влажные пятна темнеют на оштукатуренном потолке, в углах свисает паутина, железная с ржавыми пружинами кровать скрипит при каждом движении, а полосатый матрац настолько зарос застарелой грязью, что его невозможно отстирать. На серой подушке нет наволочки, а простыня застирана до дыр; в уголке ее расплылся чернильный штемпель - инвентарный номер. По ночам в камере холодно, и я кутаюсь в простынку изо всех сил, но все равно не могу согреться и под утро превращаюсь в натуральную ледышку. Оттаиваю утром на завтраке. Столовая хорошо прогревается, и там я досыпаю: медленно жую и клюю носом. Ускоряюсь к моменту, когда охранники начинают поигрывать дубинками - значит, время завтрака подошло к концу и надо закругляться. Доел - не доел, их не интересует.

     Соседей по камере у меня нет, все-таки я не обычный заключенный; в камере напротив тоже сидит одиночка. Кажется, бывший мэр города. У мэра красное лицо, короткие седые волосы, подслеповатые глаза, которые он все время щурит, и эспаньолка; а еще у него нос картошкой и щеки, лоснящиеся, будто от жира.

     Мне прекрасно видно мэра, потому что дверь в мою камеру не обычная железная с оконцем сверху, а решетчатая, как в западных тюрьмах. У него - такая же. Мы сидим в тюрьме экстра-класса, построенной по европейскому образцу.

     Я завидую мэру: ему выделили маленький цветной телевизор с рогатой антенной и зеркало на стену, возле которого мэр бреется по утрам. Каждый день один и тот же смуглолицый охранник, у которого вечно грязный воротничок, приносит ему газеты и журналы. Мэр цепляет на широкую переносицу круглые очки с толстыми линзами и внимательно читает. На нем всегда чистые отутюженные брюки и серый пуловер или теплая рубашка в клетку. Мэр совсем не похож на арестанта, скорее походит на доброго дядюшку, с которым хочется немедленно поделиться самыми страшными своими проблемами.

     Из моей камеры картинку на телевизоре не видно, и я слушаю его вместо радио, узнаю много нового. Иногда проскакивает что-то обо мне, но мельком и с долей скептицизма. В меня не верят.

     Это смешно.

     Еще смешнее то, что я могу выбраться из камеры в любой момент, но не делаю этого.

     Боюсь.

***

     Однажды политик из камеры напротив не выдержал, отложил газету, подошел к решетке, держа руки в карманах, и крикнул:

     - Эй, ты!

     Я лежал на кровати и насвистывал под нос песенку Битлов, «Желтую подводную лодку». Политику ответил не сразу, потому что как раз в ту секунду чрезвычайно сильно злился, что у мелкой политической сошки есть телевизор, а у меня, во всех смыслах великого человека, нет. Потом любопытство взяло верх..

     - Ну?

     - Говорят, ты что-то знаешь об этих... ну... черных пятнах, в общем.

     - Скарабеях?

     Он замялся; ответил не сразу, пережевывая слова, как кислый щавель:

     - Ну да. О них.

     - А почему тебя это интересует?

     Я спрыгнул с кровати и потянулся. Чтобы согреться, пару раз присел на месте, разводя руки в стороны; при каждом выдохе из моего рта вырывалось облачко пара. Черт возьми, они собираются топить?

     - Просто так, - соврал политик и почесал безразмерный свой нос.

     - Кстати, - сказал я, - люди, которые чешут нос вовремя разговора, - врут.

     - Просто так... - повторил, растерявшись, политик.

     - Ну раз просто так - ничего тебе не скажу. Я показал ему дулю.

     От такой наглости мэр остолбенел и спросил со злобой:

     - Издеваешься? Думаешь, круче тебя никого не найдется?

     - Скорее, не люблю, когда меня держат за дурака. Быть может, тебя приставили ко мне специально. Как тебе такая идея? Вызовешь на откровенный разговор и доложишь наверх. А может, тебе и докладывать не надо. Может, у тебя к пузу скотчем прилеплен крохотный микрофон.

     Он кивнул; понял, мол. Стянул пуловер и кинул его на нары; туда же отправилась и борцовка.

     Я увидел его накачанный живот, заросший черными волосками, и татуировку возле пупка. С живота на меня глядела вытатуированная Снежная королева в черных очках и с массивным крестом на высокой груди; пальчики ее, удлиненные ногтями, крепко сжимали окровавленный стилет.

     Я посмотрел выше. На груди у политика, чуть правее сердца, пульсировало черное в серых масляных разводах пятно.

     - Понятно, - произнес я со значением.

     - Чего тебе понятно? - взвился он.

     - Понятно, что не сдашь... - ответил я.

     - В новостях говорят, что собираются проверять всех, - помолчав, пробормотал политик. - Что собираются сгонять таких, как я, в концентрационные лагеря. А я не хочу в лагерь. Я даже в пионерский лагерь дитем не ездил.

     - Что-то новенькое, - буркнул я.

     - Про пионеров?

     - Про Освенцимы доморощенные.

     - Эта гадость проросла позавчера, пока я спал! - воскликнул политик. - Вечером ее еще не было, а утром - вот, полюбуйтесь! Я два дня не принимал душ, притворялся больным, боялся, что заметят. Но нельзя же так вечно! Я всю жизнь работал, пробивался наверх, надеялся, что труд сделает меня свободным... А тут... послушай... ты ведь знаешь... должен знать, по крайней мере. Как убрать эту гадость?

     - Никак, - честно ответил я.

     - Но... может, операция?

     - Думаю, во время операции ты умрешь. Впрочем... говоришь, таких, как вы, собираются сгонять в лагеря? Наверняка медики там будут экспериментировать, будут резать и сшивать. Вдруг что-то получится? Можешь проверить. Удачи.

     - Я не хочу, - тихо сказал мэр и почесал темечко. - Слушай... ты помоги мне... У меня на воле много друзей, денег полно. Заначка есть - на всю жизнь хватит и мне, и тебе. А хочешь, рванем вместе на Мальорку или на Кипр; или, может, в Болгарию? София, ты был там? У меня в Софии родственники. У меня папа встретил маму в Золотых Песках... Я ведь знаю - ты можешь отсюда бежать; сейчас люди говорят о мистификации и о том, что бойню в парке Маяковского инсценировали спецслужбы. Но я помню. Помню тот день: я был возле Ледяной Башни и многое видел, и тебя видел тоже. Помоги мне, а?

     Я молчал. Радиотелевизор молчал тоже; оставалось только думать и вспоминать, а тягучий голос политика мешал, напоминая назойливую муху в жаркий и липкий июльский вечер.

     - Эта черная гадость бесит меня, - говорил мэр. - Мне кажется, она пульсирует. Иногда я просыпаюсь среди ночи, а в ней что-то бьется, что-то живое; эта штука ищет путь наружу, хочет разодрать мою грудь и выползти...

     - Да ты ужастиков насмотрелся!

     - Язвишь? - Политик нахмурился.

     - Не кипятись. Еще что-нибудь необычное заметил?

     - Да, - ответил политик, и его голос эхом прокатился по пустому коридору. - Если чуть напрячься, я вижу твои внутренние органы. Сердце, печень, желудок. Они... оранжевыми пятнами выделяются в тебе; я вижу, когда твое сердце бьется быстрее. Я вижу твой мозг, весь в белой паутине... Слышишь, я не хочу это видеть! Избавь меня!

     - Как же я тебя избавлю? - Я прилег на бок и с насмешкой поглядел на него. - У меня опухоли нет.

     Он растерялся:

     - Но я думал...

     - А ты меньше думай, дружище. Думать вредно. Вот, например, стоишь ты посреди улицы, а тебе навстречу несется КамАЗ. И ты думаешь: «Вот ведь, собака, несется, понимаешь, навстречу. Убегать или нет? С одной стороны, не трамвай, объедет, а с другой - вдруг за рулем сидит пьяный водитель; или, может, он уснул? Вот и...» - тут тебя размазывает кровавой лепешкой по горячему гудрону, и ты перестаешь думать.

     Мэр глядел на меня, вылупив глаза, и все время открывал рот, словно хотел что-то возразить, но не решался.

     - Поднеси зеркало к решетке, - попросил я.

     - Чего?

     - Сними со стены зеркало и поднеси к решетке. Я хочу посмотреть на свое отражение.

     Мэр удивился, но послушался. Снял зеркало с гвоздика и прижал к решетке. Я посмотрел на свое отражение; оно кривило разбитые губы в ухмылке, подмигивало заплывшим правым глазом и шмыгало сломанным носом. Отвратительное зрелище.

     - Зачем тебе это? - спросил испуганный мэр.

     - Я вижу, - сказал я тихо. - Вижу, что мне пора бежать.

     Заскрипела дверь в конце коридора. Лампочка под потолком мигнула, а в наш печальный закуток проник упитанный охранник в поношенной форме защитного цвета с кипой газет и журналов под мышкой. На запястье у мужика дребезжала связка ключей, а лицо у него было бледное, с болезненным румянцем на скулах. Он шумно дышал, шмыгал носом и чесал голову у виска, рядом с околышем. Увидев охранника, мэр уронил зеркало, подхватил борцовку и дрожащими руками прижал ее к груди, закрывая пятно.

     - Газеты, господин политик, - пыхтя и отдуваясь, сказал охранник. - Свеженькие, что-то о новой эпидемии и об очередной вакцинации населения. Вам будет интересно.

     - Как я уже сказал, думать - вредно, - повторил я, внимательно разглядывая висок толстяка. - Думают ремесленники, а гении действуют интуитивно; у гениев есть талант не думать, не задумываться над каждым своим шагом. Гению приснился сон - он выдумал таблицу элементов. Ему треснуло по голове яблоко - вывел законы гравитации. А ремесленника можно закидать хоть тонной яблок - толку будет чуть. Разве что помрет. Я к чему? Я к тому, что именно поэтому выживают гении. Пока ремесленник будет, пуская слюни, глядеть на фары приближающегося КамАЗа и раздумывать, как поступить лучше, талантливый доверится интуиции и прыгнет. Единственная проблема, что он сам не знает, куда прыгнет, потому что подчиняется... да-да, интуиции. И только ей. Талантливый может прыгнуть не только в сторону, но и на встречу автомобилю.

     Охранник, который только что почесывал висок, выронил журналы и схватился обеими руками за голову; он открывал и закрывал рот в беззвучном крике, а потом упал на колени и захрипел; фуражка его отлетела в сторону, глазные яблоки покрылись сеткой лопнувших сосудов, а из носа потекла кровь.

     Потом охранник лег на пол и тихонько застонал, а ноги его вяло дергались и чертили в пыли на полу кривые.

     Мэр испуганно смотрел на меня и кричал:

     - Что ты с ним сделал?! Что?! Ты и со мной так можешь сделать?! Да?! Скажи! Скажи!!

     - Успокойся... ты бежать хотел или как?

     Мэр кивнул. Но еще пару минут не мог отлепиться от стены, сжимал потными ручищами борцовку и глядел на охранника.

     - Камеры... - пробормотал он наконец.

     - Камеры, камеры, - зло ответил я, наклонившись к полу. - Мне, чтоб ты знал, вообще не разрешили бежать. Так прямо и сказали: не советуем тебе бежать. Хуже, мол, будет. Не думаю, что блефовали. Впрочем, какая теперь разница? Ты лучше придумай что-нибудь, чем можно достать эту связку, которая так неудобно прицепилась к запястью жиртреста.

Сплетение первое

МЕЛЬКОМ О ПОРНОГРАФИИ

     Был бы Фрейд моим отцом, убил бы...

     Студент психфака

     Укол собрался делать крупный мужик лет сорока, краснолицый и с жесткими волосками, которые торчали у него из ушей. У мужика был голодный, затравленный взгляд, а на белом халате тут и там виднелись желтые пятна. Он приказал мне спустить штаны, а потом долго и ожесточенно тер кожу на заднице ваткой, смоченной спиртом. От мужика пахло дешевым табаком и тройным одеколоном, и он скорее напоминал бывшего зэка, но совсем не медбрата. Обстановка в комнате, кстати, тоже не обнадеживала. На когда-то белых кирпичных стенах висели плакаты тридцатилетней давности, а в открытое узкое окошко под потолком тянуло гнилью, потому что вдоль стены с той стороны стояли мусорные контейнеры.

     Еще в комнате был белый металлический шкаф с прозрачными дверками, в котором было полно желтых непрозрачных ампул, и странное устройство на стенде, похожее на осциллограф. Мужик засовывал в специальный паз в устройстве ампулу, смотрел на график, который появлялся на зеленом экране «осциллографа», и только потом набирал жидкость из ампулы в одноразовый шприц.

     За хлипкой деревянной дверью перешептывались мужчины и женщины, которые ждали своей очереди. Иногда они хохотали, и старческий голос успокаивал их: «Тише, господа! Здесь же дети!»

     Игла воткнулась в ягодицу. Я скривился от боли и сказал:

     - А чего, в самой поликлинике нельзя было укол сделать? Там медсестры. Они нежно колют. Приятно.

     - Приказ такой, - угрюмо ответил медбрат, стремительным движением прижав ватку к ранке. - Следующего позовите.

     Надавив пальцами, я протер ранку и выкинул ватку в урну, забитую битым стеклом и такими же ватками. Подтянул брюки и вышел в узкий коридорчик, где было душно и пахло потом, а люди толкались и не хотели уступать друг другу очередь. Я буркнул под нос: «Следующий!» - и стал проталкиваться к выходу.

     У обитых коричневым дерматином дверей меня ждал Игорек. Прислонившись к дверному косяку, он скучающе почесывал небритую щеку и изучал плакат на стене. На плакате было написано: «Беспокоиться не о чем! Мясной кризис закончится в течение года!! Прогнозы профессионалов!!!» Ниже лепились друг на друга колонки текста, полные показного оптимизма и изрядно сдобренные восклицательными знаками. Рядом с заглавием художник намалевал большелапую, с клювом, как у вороны, черную курицу. Птица подмигивала читателю шафрановым глазом и всем своим видом обещала скоро вернуться в виде жареных крылышек и ножек.

     - Ну как, проткнули задницу? - весело поинтересовался Игорек.

     - Ирод там какой-то работает, а не медбрат, - зло отвечал я.

     - Профессионал... - смакуя слово, сказал Игорь. - Знаешь, Киря, кто такие профессионалы? Нет, не те, которые знают больше других, иные: они кричат на каждом углу, что знают больше других. Как эти вот, например. - Он ткнул пальцем в плакат и постучал по куриному клюву.

     - Опять на философию потянуло? - буркнул я, почесывая задницу. - Чтоб ты знал, санитар воткнул в меня иглу так, будто хотел продырявить насквозь. До сих пор болит. Наверное, он работал в гестапо в прошлой жизни. Я видел это в его глазах. Я видел это в его манере держать шприц.

     - Забей, - предложил Игорь. - Ну что, на консультацию пойдем сегодня?

     Я скривился:

     - Не хочу. После всего - выходной мы заработали. Пошли гулять.

     - Диплом на носу, а ему все гулять! - возмутился Игорь. - Выгонят к чертям, загребут в армию, что будешь делать?

     - Служить.

     - Опять остришь, Кирятор?

     - Сам же предложил - забить.

     - Я не про то.

     - Зато я про это.

     - Ладна-а... Деньги у тебя есть?

     - Не-а.

     - Тогда пошли на Голубиное Поле. Авось и сегодня нам что-нибудь перепадет.

     Через сумрачные дворы, закрытые от голубого неба кронами деревьев, мы потопали навстречу солнцу, на восток то есть. Стоял май, природа цвела и зеленела, а с ветки на ветку прыгали, радуясь хорошей погоде, выжившие после зимы воробьи. Под ногами, как напоминание о голодном времени, хрустели сгнившие за осень листья и веточки. За эту зиму я похудел килограммов на десять, а Игорь так и вовсе напоминал ржавую железнодорожную рельсу.

     Народа на улице было мало. Кто-то спал, суббота все-таки, а кто-то стоял в очереди на укол. По радио вчера передавали, что человеку подхватить мясной вирус тяжело, но возможно, поэтому советовали не уклоняться от прививок. Уклонистов было мало. За теми, кто все-таки уклонялся, приходили суровые милиционеры с горящими глазами, били дубинками по голове и почкам и ставили в самый конец очереди.

     Мы миновали несколько старинных хрущевок и оказались в Шалыкинском переулке. Здесь отродясь не водилось асфальта, а многоэтажные дома заменяли покосившиеся домики из красного кирпича с обязательной верандой, оплетенной диким виноградом, и проржавевшим железном забором. На скамеечках перед домами сидели старики,, а рядом в песочке или прямо на дороге ковырялись малыши с ведерками и совочками. На нас, чужаков, старики поглядывали с подозрением. Игорек принял независимый вид, сунул руки в карманы и, небрежно насвистывая, двинулся вперед, перепрыгивая кочки и колдобины. Я догнал его и пошел рядом, тоже независимо и тоже перепрыгивая кочки и колдобины. Игорька я почитал за кумира. Тайно, конечно.

     - Местные нас недолюбливают, - шепнул я другу.

     Друг через шаг поплевывал по сторонам, но видно было, что волнуется: он шмыгал носом.

     - Ничего, тут одно старичье, мужики и бабы сейчас трясутся от страха, но делают уколы. - Игорь подмигнул мне. - Все будет в ажуре.

     Мы миновали несколько дворов, а потом свернули на едва приметную тропинку, с одной стороны которой землю резал глубокий овраг, заросший бурьяном, а с другой теснились гаражи, фасадом глядящие на тихий Кузьминский переулок.

     - Машке говоришь, откуда деньги берутся, Кирчик? - спросил Игорь.

     Я помотал головой:

     - А ты Наташе?

     - Нет, ты что! Она у меня убежденная «зеленая». Хотя до кризиса, помнится, лопала все подряд; теперь только овощи ест. Оно и к лучшему, останется худенькой и сексапильной.

     - Да ладно. Она у тебя и так тонкая как тростинка, - возразил я. - И сексапильная.

     - А ну - цыц! Только я имею право называть Наташку сексапильной, Кирикс.

     - Все равно она худющая.

     - Ну-у... девушкам худеть всегда полезно. Это один из множества маленьких смыслов жизни, из которых потом складывается огромный и непонятный мне Женский Смысл.

     - Скажешь тоже! - буркнул я, старательно проговаривая в уме и запоминая фразу.

     - С Эдиком, Эдмэном нашим, если что-нибудь достанем, поделимся?

     - Да пошел он! Сидит и вечно ноет. Надоел он мне. Дал Бог соседа по комнате. - Я скривился.

     Игорек покачал головой:

     - Нормальный он парень. Просто закомплексованный по самое не могу. Надо нам чаще его с собой брать. Может, поумнеет и пиво пить научится. Водку опять же. Водка полезная. Она учит жизни.

     - Не думаю.

     - Что водка учит жизни?

     - Что Эдик захочет ее пить.

     - Тсс... - Игорь прижал указательный палец к губами замедлил шаг. Я прислушался.

     Впереди стоял забор: деревянный, в сучках и задоринках и с натянутой поверху колючей проволокой. С проволоки свисали лоскуты материи. Досок в некоторых местах не хватало. Влево забор шел по самому краю лога, а вправо прятался за гаражами.

     За забором находился пустырь, прозванный Голубиным Полем. Назвали его так потому, что сюда с давних пор слетаются голуби и горлицы.

     С пустыря доносились голоса.

     Мы тихонько подкрались к забору и заглянули в щель между досками.

     На поляне, заросшей пореем, стояли мальчишки. Были они загорелые и разноцветные: терракотовые, кофейные, бронзовые и любых других коричневых оттенков; стояли в майках и шортах или в одних шортах, потому что солнце припекало порядочно. Их было семеро. Трое в руках держали воздушки. Не детские пукалки, а взрослые машинки, серьезные. Мальчишки горячо спорили, потому что перед ними горкой лежали голубиные трупики, а пакет или сумку, чтобы сложить их туда, трупики эти, пацанята взять забыли.

     - Сенька, сбегай домой за сумкой, - увещевал старший, парнишка лет двенадцати. У него была смуглая, черная почти, кожа и красные сгоревшие плечи; желтые волосы беспорядочно топорщились на круглой и бесформенной, как капустный кочан, голове, а хищными глазенками он старался подрезать собеседника. Старший обращался к угрюмому чернявому пареньку лет семи. Тот отворачивал голову и отвечал, насупившись:

     - Чего, самого маленького нашли? Не пойду.

     - Тогда майку дай! Мы из нее мешок сделаем и сложим туда голубей.

     - Еще чего. Самого маленького нашли?

     Старший злился:

     - Сенька, блин, ты что, совсем тупой? Ты и есть самый маленький.

     - Еще чего! Нашли тоже...

     - Ну скажи тогда, кто тут младше тебя. Скажи!

     У малыша задрожали губы, и он ничего не ответил. Я шепнул Игорьку:

     - Ничего нам сегодня не обломится. Пошли.

     - Нет, ты погоди, Киря, - ответил Игорь, и в глазах его загорелись недобрые огоньки. - Получается, зря перлись? Погоди...

     - Но...

     Игорь не слушал меня. Он протискивался в дырку в заборе. Я вздохнул и полез за ним. Моя черная футболка тут же испачкалась, а в нос полезли сладкие до приторности запахи сорных трав и голубиного помета.

     Мальчишки посмотрели на нас с подозрением; старший задумчиво вертел в руках воздушку. Ребята стояли полукругом рядом с горкой птичьих трупиков; над дохлыми голубями жужжали мухи.

     - Здорово, хлопцы! - громко крикнул Игорь и остановился. Руки в боки, он весело смотрел на хмурых пацанят.

     Я замер сзади и гадал, что задумал мой друг.

     - Хорошее местечко, - прищурив глаза, сказал Игорь. - Трава, солнышко. Опять же место не совсем обычное, голуби сюда слетаются. Много-много голубей. И, что удивительно, людей не боятся совсем, подходи и голыми руками бери. В детстве, помню, мы подкармливали их частенько. Я жил тут неподалеку, на Киргизской.

     - Чего вам надо? - баском поинтересовался старший; свою воздушку он сжимал в руках так крепко, что побелели костяшки пальцев. - Мы вас не знаем. Я сам с Киргизской, если что.

     - Да гуляли мы тут, - доверительно сообщил Игорь. - Детство вспоминали, то-се. На голубей пришли полюбоваться, семечек им насыпать. Любишь семечки, братишка? Нет? А чего так? Вот голуби, они любят.

     Пацаны переглянулись. Самый младший всхлипнул и сказал:

     - А я говорил, говорил вам, нельзя, не надо было этого делать. Голуби - птички добрые, они - птички мира, мне бабушка рассказывала...

     - Молчи, Сенька, - шикнул на него старший. Малец замолчал, но продолжал плакать.

     - Да, кстати, - сказал Игорь, - мы из Государственной Живодерни. Следим, чтоб произвола не случалось. Охоты левой, то-се. - Он достал из заднего кармана студенческий, раскрыл и помахал им в воздухе. Потом быстренько захлопнул и вернул на место, в карман то есть. Естественно, ребята не успели заметить, что там написано на самом деле. - Так что, детишки, придется вашим родителям платить штраф, и немалый. За браконьерство.

     - Почему браконьерство? - неуверенно протянул старший. - Мы тут недалеко живем. Поэтому имеем право. Наверное.

     - «Наверное», - передразнил его Игорек. И гаркнул:- А ну пшли вон отсюда, пока не начал проверять, у кого из вас есть письменное разрешение на оружие! Что это у тебя, малыш?.. Сдается мне, «Соболь». Какая скорость у пульки начальная? Кажется, гораздо выше разрешенной!

     Малыш Сенька повиновался сразу и протопал мимо нас, плача совсем уже навзрыд, и исчез за забором. Неуверенно потянулись за ним и остальные шкеты. Старший тоскливо смотрел на голубей и пускал голодные слюни.

     - Можно хоть одного забрать? - уныло протянул он. - Не для себя, но для братишки младшего. Голодный он у меня, мяса недели две не ел, пусть хоть крылышка жареного отведает.

     - Бери и сваливай, - вздохнул Игорь и демонстративно отвернулся.

     Радостный старший подхватил измазанную в грязи птицу, сунул под майку и, прижимая ее к груди, помчался вон с пустыря.

     Вскоре на Голубиной Поляне остались только мы и куча дохлых голубей. Голуби аппетитно жарились на солнышке. У меня у самого потекли слюнки. «Часть продадим, часть съедим сегодня, запивая холодным пивком», - вот что думал я.

     Игорек вытащил из-за пазухи плотный черный пакет и принялся складывать туда голубей. Я стоял у дыры в заборе, на шухере значит. Игорь крикнул мне:

     - Кирчик, иди сюда, помоги! Не бойся, не прибегут они обратно, небось в штаны уже наложили. Дети тупые, всему верят.

     Я подошел к нему. Увидел, что у Игорька из носа течет кровь, и протянул ему свой платок. Игорь кивнул, платок взял и продолжил собирать голубей. Левой рукой он прижал платок к лицу. На нем быстро расплылось темно-красное пятно.

     - Не жаль детей? - спросил я.

     - Наташка продуктовую мясную карточку потеряла, не успела продать, - ответил Игорь рассеянно. - А есть-то хочется.

     - Она ж «зеленая» у тебя!

     - И чего? Карточки всем дают.

     - А...

     - Лови их!!

     Возле забора зашумело и заскрипело. Думать было некогда. Игорь бросил оставшихся голубей, подхватил пакет и перекинул его через плечо; мы дунули направо, к другой дыре в заборе. Сзади надрывался старший, голос которого стал писклявым и совсем детским:

     - Я знал! Я знал! Семен узнал их! Они сюда часто приходят, голубей наших таскают! Студенты они! Гады! Гады!

     Кто-то пальнул нам вслед из воздушки. Пулька чиркнула меня по бедру; было не очень больно, но все же ощутимо, и я ускорился, едва не взлетая над землей. Споткнулся, но на ногах удержался. Игорь был уже у забора. Он кинул пакет в дыру на пыльную дорогу, а сам полез следом. Я - за ним.

     - Лови их!

     - Воры!

     - Г-г-гады!

     Мы выскочили на грунтовую дорогу, на которой тут и там лежали стебли сухого бурьяна и коровьи лепешки. Лепешки высохли до невозможности и напоминали теперь мумий самих себя. Коров здесь в последнее время не водится.

     Сзади пути к отступлению закрывал забор, спереди-частные дома, а слева и справа клубы пыли и матерные крики. С обеих сторон к нам, медленно и вальяжно ступая, приближались местные. Человек десять, подростки. Были среди них и ребята нашего возраста. Самый здоровый, в майке и серых спортивных штанах, обильно измазанных пометом, намотал на руку цепь от велосипеда, другие приготовили финки и раскладные ножи из тех, которые с открывалкой. Почти на всех были джинсовые кепки с черным околышем и вышитой белой нитью надписью спереди: «МЯСО - ЭТО ТОЛЬКО У ТЕБЯ В МОЗГУ». «Странная мода у местных, - подумал я, любуясь кепками. - Странная, но красивая. Надо будет себе такую кепочку прикупить. Если выживем».

     - Засада, - буркнул Игорь, поднимая с земли пакет с голубями. От птиц попахивало.

     - Допрыгались, студентики? - крикнул парень с цепью. У него был противный, визгливый голос. - Мы за вами давно следим! Доигрались, мажоры?! Думали, ребята с окраины, тупые, не просекут, что тут творится, не проверят, кто их законное мясо таскает?

     У Игоря из носа чаще закапала кровь. Я тронул его за плечо, но он только с досадой мотнул головой:

     - Некогда.

     Местные приближались к нам. Сзади из дыры выглядывали любопытные мордашки Сени и старшего. Сеня все еще плакал и отворачивался, а потом снова смотрел на нас, ему было любопытно. Старший ухмылялся. На шиферных крышах домов чистили перышки выжившие после бойни голуби, которые тоже следили за представлением.

     - Эй, ребят, может, договоримся? - крикнул Игорь. - Половина птичек вам, половина - нам? По-моему, честно.

     «На что он надеется? - подумал я. - Тут драться надо. Может, даже насмерть. Драться и сдохнуть по-дурацки, не дожив до двадцати двух лет. Не дожив до сдачи диплома». Это огорчало более всего.

     - Пошел ты на... - ответил ему парнишка с цепью. - Шутник, на... Мать твою, на!

     И тогда Игорь достал из-за пазухи пистолет.

     Вороненый. Огромный. Настоящий.

     Местные замерли с открытыми ртами. Я и сам вылупился на Игоря, как на заморское чудо-юдо. Откуда у него машинка?

     - А ну пошли отсюда к чертовой бабушке, деревня хренова! - закричал Игорь, водя стволом из стороны в сторону. - Ненавижу деревню, и всех деревенских тоже ненавижу, воняет от вас, и интеллигентности, с-сука, ни на грош!

     - Да ладно вам, пацаны, - сказал главарь местных, обращаясь к своим, - пистолет наверняка