Оценить:
 Рейтинг: 4.6

Третья половина жизни

Год написания книги
2013
<< 1 2 3 4 5 6 ... 15 >>
На страницу:
2 из 15
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля

– Вот мы и вернулись… Игорь…

Внизу дежурная ещё раз внимательно рассмотрела заполненные ими анкетки.

Ему было двадцать пять лет. Ей – двадцать два.

Дата вселения в гостиницу: 14 сентября 1967 года.

В графе «Цель приезда» в обоих листках стояло: «Жить».

Часть первая

Бросовый ход

«При полевых изысканиях в отдаленных или малонаселенных районах руководитель геологического подразделения должен быть готов к тому, что он столкнётся с необходимостью единолично решать не только административно-хозяйственные, но также этические, правовые и другие вопросы…»

    Из «Инструкции по проведению геологоразведочных работ»

Источник – материалы Всесоюзной геологической конференции, проходившей в городе Норильске с 15 по 20 ноября 1969 года:

Начиная с 1955 года, в Норильском районе ведутся интенсивные поиски месторождений с повышенным содержанием цветных металлов в руде. Наиболее обнадеживающие результаты у геологов-буровиков Имангдинской партии, работающих в глубокой тундре, в ста двадцати километрах от Норильска.

Несмотря на это, обстановка на комбинате очень тревожная.

Проведённые расчёты доказывают: дальнейшая разработка старых норильских рудников, истощенных многолетней практикой, когда выбиралась только богатая руда, а всё остальное шло в отвал, экономически нецелесообразна.

В связи с тем, что увеличение выпуска цветных металлов из бедных руд месторождений «Норильск-1» и «Норильск-2» связано с непропорционально высокими затратами, разрабатывается решение а замораживании производства на прежнем уровне, что является первой стадией консервации всего производства. Положение усугубляется тем, что горно-металлургический комбинат имени Завенягина – единственное предприятие Норильска, тем самым на повестку дня ставится вопрос о дальнейшем существовании города с населением 100 тысяч жителей…

I

Эта история стала достоянием всего Норильска много раньше своего завершения. Правильнее даже сказать, что финал её, настоящий, а не тот, чем кончилась она для людей, усредненные суждения которых складываются в мнение «всего города», так и не попал в круг злободневных тем. Слишком мало у кого были причины связывать неожиданный отъезд из города ведущей актрисы местного драмтеатра Нины Уразовой с трагическим происшествием, случившимся полгода спустя в тундре, в ста двадцати километрах к северо-востоку от Норильска, на гидрологическом посту номер 14.

Пост обслуживали два человека: старший техник-гидролог Неверов Вадим Андреевич, двадцати восьми лет, русский, беспартийный, образование незаконченное высшее, ранее работал в Московском государственном университете имени Ломоносова на кафедре прикладной математики в качестве лаборанта, и рабочий-гидролог Эрик Саулис, тридцати одного года, в штате Гидрологической службы пятый год, судимостей в прошлом одна по статье 206 УК РСФСР (злостное хулиганство).

В подчинении Неверова находился ещё один пост, порядковый номер 15-й, также обслуживаемый двумя рабочими: пожилым тундровиком Иннокентиевым, известным всем гидрологам как Кеша, и двадцатипятилетним студентом-заочником Норильского индустриального института Фёдором Тереховым.

В отличие от поста номер 14, бревенчатой избы, одиноко торчавшей среди голых каменистых сопок на берегу речки Макус, 15-й пост, двадцатью километрами южнее, в среднем течении реки Имангды, был гораздо лучше приспособлен для жизни. Он размещался в посёлке геологов-буровиков, в 50-х годах проводивших здесь разведку месторождения медно-никелевых руд, в которых в то время остро нуждался Норильский горно-металлургический комбинат. После того как на Талнахе, всего в сорока километрах от города, было обнаружено мощное рудное тело с запасами меди и никеля настолько значительными, что сообщение об этом, как с гордостью говорили в Норильске, серьезно понизило котировки акций металлургических фирм Канады, надобность в разработке Имангды отпала, людей и ценное оборудование эвакуировали, а посёлок был законсервирован и забыт. Хорошо сохранившиеся бревенчатые и сборно-щитовые дома давали возможность размещать здесь практически неограниченные запасы продовольствия и снаряжения для работы зимой. Двадцатиметровая антенна, оставленная геологами, обеспечивала устойчивую радиосвязь с городом. Имангдинский пост, таким образом, фактически служил базой для поста на Макусе, где жил Неверов, точно так же как норильские пакгаузы в районе местного аэропорта Валёк были базой для сорока с лишним гидрологических точек, разбросанных по тундре Таймырского полуострова вплоть до берегов Ледовитого океана.

Связь между 14-м и 15-м постами осуществлялась два раза в сутки, утром и вечером, по рации.

Утром 23 марта, накануне происшествия, с центральной рации Норильской Гидрологической службы сообщили на Имангду, что завтра в первой половине дня к ним придёт вертолёт с почтой, продуктами и новыми метеорологическими приборами. В тот же день, извещенные Иннокентиевым, Неверов и Саулис провели вечерние метеонаблюдения по обычной программе и пришли на лыжах на Имангду с тем, чтобы переночевать здесь и встретить затем вертолёт.

Это был первый транспорт после четырёхмесячного перерыва на зимний период, когда пурги и полярная ночь прерывали всякое сообщение постов с городом. Как явствовало из показаний свидетелей, весь этот день и следующий Неверов был настроен весело, участвовал в разговорах и охотно отзывался на шутки. Такое же праздничное настроение было у всех, потому что зима, самое трудное время для жизни на постах, практически была уже позади.

Вертолёт Ми-8, арендованный Гидрологический службой, приземлился на Имангде в начале второго, простоял тридцать минут под разгрузкой и вернулся в город. Двумя часами позже Неверов уложил в рюкзак часть присланных продуктов и книги (список прилагается) и на лыжах отправился на Макус, чтобы провести вечерние метеонаблюдения. Саулис остался в посёлке на Имангде, так как, по его словам, выпил слишком много спирта и идти не мог. Он должен был возвратиться на другой день и привезти на собаках остальной груз.

Выходил ли Неверов 24-го марта на вечерний сеанс связи, неизвестно. Люди, оставшиеся в посёлке, были пьяны и ничего утверждать не могли. На следующее утро, несмотря на вызовы с Имангды, 14-й пост не отвечал. Это не вызвало беспокойства, график связи между постами выдерживался не слишком строго. Неверов мог уйти на ближние озера за рыбой, просто проспать или, если вблизи поста обнаружились свежие оленьи следы, пуститься за стадом. Мысли о несчастном случае в пути тоже ни у кого не возникло. Неверов хорошо знал дорогу, шёл налегке, был вооружён карабином, к тому же погода стояла солнечная и безветренная, а мороз не превышал двадцати градусов.

Первые признаки тревоги рабочие на Имангде обнаружили лишь 25-го марта, когда Неверов вновь не вышел на связь. Оставив Терехова в посёлке и велев ему никуда не отлучаться от рации, Иннокентиев и Саулис отправились на 14-й пост, ведя с собой в упряжке четырёх собак с нартами, гружеными продуктами, запасными батареями для рации и присланными с базы приборами для замеров расходов воды в Макусе в период весеннего паводка. Из-за груза дорога заняла вдвое больше времени, чем обычно. Добравшись наконец до поста, Иннокентиев и Саулис обнаружили Неверова в единственной комнате дома: в верхней одежде, без шапки, как бы спавшего за столом.

Крупная рана в голове свидетельствовала о том, что он мертв.

На полу слева, в полуметре от него, валялся карабин. Шапка висела на обычном месте в углу.

Не притрагиваясь, по совету Саулиса, ни к каким предметам, Иннокентиев связался с постом на Имангде и приказал Терехову немедленно сообщить о случившемся в Норильск. После чего они, не желая оставаться на ночь в одном доме с мёртвым телом, вернулись в посёлок, где и дождались вертолёта со следователем и судмедэкспертом.

Как показало расследование, причиной смерти Неверова стал выстрел, произведенный из охотничьего карабина выпуска 1954 года, заводской номер 16337, следующим образом. Неверов вбил в левый край стола, в столешницу сбоку, 60-миллитровый гвоздь, затем вдел в него скобу карабина так, что спусковой крючок мог быть приведен в действие смещением ствола вправо, на себя, по отношению к месту, на котором находился Неверов. После чего он, сидя за столом на длинной деревянной лавке, обычно с этой стороны стола и стоявшей, приставил ствол карабина к виску и произвёл выстрел. Пуля пробила черепную коробку насквозь, от левого виска к правому. Остатки пули на излете вошли в бревно над оконной рамой, откуда были извлечены следователем.

Согласно показаниям рабочих Саулиса, Иннокентиева и Терехова, гвоздь в столешницу был вбит перед выстрелом самим Неверовым. Прежде этого гвоздя не было и необходимости вбивать его в такое неудобное место, где он цеплялся бы за одежду, не возникало.

Судя по расположению предметов в комнате, по отпечаткам пальцев Неверова на ложе и стволе карабина, здесь имело место неосторожное обращение с оружием либо самоубийство.

Возможность участия в произведении выстрела кого-нибудь из рабочих-гидрологов, постоянно проживающих на 14-м и 15-м постах, исключалась, о чём говорили хорошо сохранившиеся следы на снегу возле дома, соответствующие их показаниям. Вмешательство посторонних лиц также было исключено, так как посты находились в труднодоступном ненаселенном районе, а по сведениям службы перевозок Норильского аэропорта местных линий в эту местность никто, кроме обслуживающего персонала постов, в продолжение более полугода до происшествия не доставлялся.

Сопоставив выводы судебно-медицинского обследования, показания свидетелей, данные осмотра места происшествия и окрестностей, следователь Норильской городской прокуратуры пришёл к заключению о правомерности квалификации этого случая как самоубийства по личным мотивам. Версия о неосторожном обращении с оружием не могла быть, по его убеждению, принята во внимание, учитывая, что выстрел, ставший причиной смерти Неверова, был произведен способом, прямо указывающим на сознательное стремление погибшего этот выстрел произвести.

Такой вывод не мог быть поставлен под сомнение и тем обстоятельством, что на столе перед Неверовым находились ветошь, ружейное масло, шомпол и другие предметы, употребляемые при чистке и смазке оружие. По общему мнению обитателей постов Неверов при обращении с оружием был осторожным и предусмотрительным человеком, а в момент происшествия находился в трезвом рассудке.

Наличие указанных предметов, а также то, что Неверов не оставил посмертной записки, обычной в случае самоубийства по личным мотивам, могло свидетельствовать о нежелании погибшего придавать огласке подлинные обстоятельства своей смерти. Что по рекомендации следователя и было учтено при официальном уведомлении руководства Гидрологической службы и должно было впредь учитываться при ответах на запросы заинтересованных лиц. Обслуживающий персонал постов также был предупреждён о том, что при обсуждении происшествия с сослуживцами желательно выполнять косвенно выраженную волю погибшего и причиной смерти Неверова называть неосторожность при чистке оружия.

Все результаты расследования были надлежащим образом запротоколированы, после чего следователь дал разрешение на захоронение погибшего. Тело Неверова было перевезено на Имангду и похоронено в присутствии следователя, судмедэксперта и всех рабочих-гидрологов на вершине сопки с географической отметкой «57,6» возле триангуляционной вышки.

В связи с отсутствием близких родственников и каких-либо сведений о родственниках дальних личные вещи погибшего были оставлены рабочим-гидрологам, а заработная плата Неверова за шесть месяцев его работы в тундре, составившая, за вычетом стоимости питания, 574 рубля 28 копеек, была депонирована бухгалтерией Гидрологической службы до востребования возможными наследниками.

За двенадцать с половиной месяцев, минувших со дня смерти Неверова, требований на депонированную сумму не поступало.

II

Таким было содержание серой картонной папки, лежащей перед Николаем Тихоновичем Егоровым, старшим следователем Норильской городской прокуратуры.

Среднего роста, несколько рыхловатого сложения, с круглым простоватым лицом, он из тех людей, внешность которых, сформировавшись годам к двадцати пяти, в дальнейшем почти не меняется, пока дряхлость не начнёт подступать изнутри, как труха, подтачивающая фасад крепкого с виду дома. Ему сорок один год. Тяжелый темный костюм, серая шерстяная рубашка, не требующая галстука, черные меховые ботинки, в каких зимой ходила добрая половина Норильска (город снабжался такими ботинками по спецзаказу), – всё выдаёт в нём человека, которого мало заботит впечатление, производимое им на окружающих.

Работа, связанная с расследованием преступлений, придала чертам его лица некоторую жесткость, свойственную людям, облеченным властью над другими людьми. Но и при этом, прочитав однажды в каком-то детективе, что следователь должен быть незаметным, Егоров отметил, что полностью отвечает этому требованию.

Наблюдение это оставило его равнодушным. Ему, старшему в большой семье фрезеровщика одного из свердловских заводов, погибшего в последний год войны, никогда не приходилось особенно пристально разглядывать себя в зеркало. Пора, когда зеркало мучительно-властно входит в жизнь подростка, выпала на первые послевоенные годы с постоянными заботами о карточках на хлеб и жиры, с ночными стояниями в промерзших очередях, с беспокойством об угле, который собирали, а при случае воровали на станции Свердловск-товарный, потом пошла работа в депо и вечерняя школа. Лишь в воспоминаниях о первом курсе учёбы в университете сохранилось слабое ощущение сладко-саднящей боли от рассеянных взглядов сокурсниц на студенческих танцах с их волнующей атмосферой приглушенных огней и вздохами необычных, остроновых по тем временам саксофонов.

Но и это длилось недолго. Как ни изворачивалась мать в поисках приработков к скудной зарплате воспитательницы детского сада, всё же пришлось Егорову перейти на заочное отделение. Служебные обязанности рядового милиционера, а позже сотрудника уголовного розыска в сибирском городе, наводнённом после большой амнистии 1953 года всяческим разнолюдьем, окончательно вывели его из круга жизни, где имеет значение равнодушный или заинтересованный девичий взгляд, и одновременно – из круга сверстников, будущих юристов, азартно, с присущей атмосфере тех лет остротой, утверждавших в полуночных спорах в студенческих общежитиях свои взгляды на жизнь.

Призыв к бескомпромиссному служению правосудию, с традиционной торжественностью прозвучавший в университетском актовом зале при вручении дипломов, нашёл в выпускнике заочного отделения юрфака хорошо подготовленную почву. Понятие долга было привито ему всей его жизнью – долга перед сестрой и двумя младшими братьями, невольно делившими тяжесть его учёбы, перед матерью, беззаветно выполнявшей наказ отца вывести ребятишек в люди, перед товарищами по работе в опергруппе, где простое уклонение от своих обязанностей могло обернуться предательством, перед женой, наконец, Машей (он познакомился с ней после ранения в госпитале, она работала там медсестрой) и перед двумя дочками, которых Егоров любил с обострённым, несколько даже болезненным чувством.

Возможно, понимания долга в рамках житейской привычки к добросовестному труду и достало бы Егорову на многие годы, если бы не переезд в Норильск. Город этот, возникший за Полярным кругом в зоне вечной мерзлоты за несколько лет до войны первоначально в виде бараков вокруг маломощных рудников и плавильных цехов, призванных хотя бы отчасти восполнить дефицит никеля, необходимого для изготовления танковой брони, в середине 50-х годов начал бурно строиться и испытывал, в соответствии с размахом строительства, острую нужду в специалистах всех профилей, в том числе и в квалифицированных юристах.

Не без колебания согласился Егоров на перевод в Норильск, манившим северными льготами и пугавшим климатом, жестоким даже в сравнении с далеко не мягким Уралом. Но нужно было помогать деньгами сестре, поступившей в пединститут, братьям, заканчивающим школу, и одновременно было стремление устроить дочерям и жене счастливую или хотя бы безбедную жизнь, как бы в благодарность за их любовь и покой, которые Егоров неизменно находил дома после трудных дежурств.

Близкое знакомство с Норильском произвело на Егорова сильное впечатление. Ещё в Свердловске, в управлении, когда рассматривал карту страны, словно бы повеяло сквознячком, до озноба, от мелких черных названий, рассыпанных по всему Заполярью: мыс Горький, залив Ожидания, остров Горький, мыс Справедливости, многочисленные Надежды – озёра, плато, крошечные посёлки. А между ними, разделенные тысячами километров, чернели названия покрупнее: Воркута, Норильск, Магадан. С названиями этих городов связывались самые мрачные страницы новейшей истории, в истоках их тесно переплеталось героическое и трагическое: подвижничество первооткрывателей, полярных исследователей и возведенная в ранг закона несправедливость, фанатизм руководителей и подневольный труд миллионов людей. И хотя Егоров знал всё это и по рассказам, и по не успевшим ещё пожелтеть газетам, ощущение, которое он испытал в первые дни в Норильске, было сродни чувству острой причастности к бедам страны, что пронзает человека при больших, важных для всего народа событиях.

Ничего в разворочённом, изрытом строительными траншеями городе, каким Егоров летом 1959 года увидел Норильск впервые, не напоминало о прошлом. Кроме разве что пеньков на окраинных пустырях от сосен и лиственниц, сведенных некогда на бараки. Пеньки были разномерные, высотой и по полтора метра – пилили снежной зимой. Кроме тюрьмы для подследственных в Каларгоне, сверкающей белеными дощатыми заборами и бараками в голой тундре на трассе одноколейной железной дороги Норильск – Дудинка, не было даже обычных исправительных учреждений, уместных в быстро растущем промышленном городе. Осуждённых даже на короткие сроки вывозили «на материк», в центральные районы, в навигацию теплоходами по Енисею, а зимой обычными пассажирскими самолётами. Это, конечно, удорожало себестоимость отправления правосудия, но, видимо, не настолько, чтобы город не мог себе этого позволить.

Лагерные зоны, покрывавшие, словно коростой, всё пространство тундры вокруг заводов, были уже разрушены и сожжены. Отстраивался центр города из многоэтажных домов, плотно скомпонованных вокруг пятачка Гвардейской площади. Из неё вытекали улица Севастопольская и Ленинский проспект, в облике которых мирно уживались все архитектурные веяния – от громоздких, словно комоды, старых зданий на скальных фундаментах, до краснокирпичных многоподъездных домов, приподнятых над землей на сваях, вмороженных в вечную мерзлоту.
<< 1 2 3 4 5 6 ... 15 >>
На страницу:
2 из 15