Оценить:
 Рейтинг: 3.67

Рандеву с покойником

<< 1 ... 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 >>
На страницу:
7 из 12
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
– Пока нет.

– Тогда зачем? – Вот теперь Сабельников удивился. – Что надо? Ты ведь умер.

– Ты убил меня… – тихо сказал Рощин. В голосе послышалась живая ненависть. Ненависть человеческая, а не призрака, сильная и страшная, от которой у мэра похолодело внутри.

– Я? Неправда, – шепотом произнес Сабельников. – Я не убивал тебя. Ты сам умер, сам. Значит, ты пришел мстить?

– Разве ты никому не мстил? – Николаю Ефремовичу показалось, что Рощин усмехнулся. – Ты мстил по таким мелочам, что вспоминать противно. Мстил жестоко и коварно. Более того, тебе всегда было мало мести – требовалось раздавить. Вспомни, как ты принимался за обыкновенных людишек, за фуфло, как ты говорил, – за рабочих лошадок на заводах, в школах. Ты – местный царек, а занимался не царским делом, потому что сам фуфло, скот и законченный алкоголик. Ты большой-большой кусок тухлятины.

– Ну и что? – набычился Сабельников. – Мне это говорили не раз всякие вонючки вроде тебя. Я на вас всех положил… Тебя нет! И сейчас я разговариваю не с тобой. Что, съел? Мне психопат в больнице, врач то есть, сказал, что никого вас нет. И этих тоже нет… Пошли вон, суки зеленые! – шикнув, он смахнул с постели, как будто крошки, рассевшихся рядом нахалят.

– Что ты делаешь?

– Не видишь, чертей прогоняю, – огрызнулся тот. – Приходят, рожи свои суют, в карманы лезут, твари. И ты пришел с того света… уличать. Что, думал, испугаюсь? А вот тебе раз! Вот тебе два! – Пальцы обеих рук Сабельников с трудом сложил в фиги и потряс ими. – Никого не боюсь! Ну, что вы мне сделаете? В ад унесете? Я и там найду местечко, вам мало не покажется! Всех построю по ранжиру. Я вас и в аду давить буду, как гнид… И в аду, понял?

Полное одутловатое лицо Сабельникова перекосила злобная гримаса. Очевидно, призрак Рощина испытал потрясение, потому что спросил растерянно:

– Слушай, а тебя никогда не беспокоит совесть?

– Со… Да на кой она мне нужна! Засунь ее себе знаешь куда. Совесть! Ха-ха-ха! Вот ты, к примеру, стал покойником со своей совестью, а я живу и процветаю, пью и жру, воздухом дышу. А ну пошли отсюда, я сказал! – Стащив туфлю, запустил ею в угол. – Во, попал!

– Николай Ефремович, вы что-то хотите? – крикнул снизу помощник.

– У меня прием по личным вопросам! – рявкнул громко Сабельников, а Рощин метнулся в темный угол. – И вообще, я сплю! Сплю я! – Поискав глазами собеседника, самодовольно хмыкнул: – Тоже мне мертвец, а боится живых. Рощин, подай бутылку, она там, за занавеской стоит, возле тебя.

– Я тебе не лакей, сам возьми свое пойло.

– Ну и подумаешь! – Мэр сполз с кровати, но подняться на ноги ему не удалось, а посему до заветной бутылки он добрался на четвереньках. Выпив несколько глотков прямо из горлышка, икнул и хитро посмотрел на Рощина, стоящего рядом: – Что дальше? Вот я тебя приложил, а?

– Ну раз ты такой храбрый, приглашаю тебя… вас на свидание.

Он подчеркнул слово «вас», что озадачило Сабельникова.

– Кого – нас? – спросил он удивленно.

– Вот список. – Рощин достал из кармана сложенный белый листок, прошел к туалетному столику из черного дерева, положил на его матовую поверхность. – Завтра в двенадцать ночи пригони своих прихвостней на старое кладбище в часовню купца, у меня к вам дело.

– Часовня… кладбище… – поморщился Сабельников. – Что за ерунда?

– Вздумаешь подличать, притащить за собой «хвост»…

– Понял, будешь доставать меня по ночам. Хорошо, будем. – И Сабельников вновь отпил из бутылки. – В двенадцать… на кладбище. А теперь убирайся. Пошел вон с чертями вместе, надоел!

Сабельников запустил в призрака бутылкой. Та пролетела мимо уклонившегося Рощина, попав в зеркало. Звон разбитого стекла посеял панику внизу, на лестнице послышался топот. Ким мгновенно бросился к Сабельникову, схватил его за грудки и с силой швырнул на пол лицом вниз. Влетели помощники:

– Что случилось, Николай Ефремович?

Тот пытался встать на четыре конечности, падал, ударяясь лицом об пол, кряхтел и ругался матом. В пьяном виде Сабельникову казалось, что обыкновенные слова не доходят до окружающих его людей, поэтому пользовался ненормативной лексикой, подкрепляя ее ненормативными жестами. В подпитии все окружающие виделись ему еще более тупыми бездельниками, никчемными словоблудами, подлыми и жадными – в общем, заслуживающими кнута без пряника. Вот он и поносил своих помощников на чем свет стоит. Те – без реакции. Они снова подхватили Николая Ефремовича под руки и снова кинули на кровать. Когда парни ушли, Сабельников, с трудом открывая глаза, промямлил:

– Рощин… ты где? Где ты? Рощин… Давай поговорим… мать твою!

Никто не ответил. За окном вновь хлынул дождь, Сабельников через минуту захрапел. Из-за тяжелой шторы вышел призрак, остановился у кровати, брезгливо произнес:

– Грязный ублюдок.

2

Та же ночь, третий час новых суток. Ливень шевелил кроны деревьев, и листва отзывалась бухтением. В лужах плясали струи, плавали пузыри, озорно лопаясь. Ночь дышала свежестью, природа – ароматами, и столько было кругом жизни, что невозможно не задержать взгляда на растительности, очищаемой дождем.

Опустошенные глаза Аркаши Иволгина мимоходом скользили по обеим сторонам улицы, запоминая этот мир, который будет и потом, после него, тогда как самого Аркаши не будет. Он шел скорым шагом по середине проезжей дороги, наступая в лужи. Иногда, проводя ладонью по лицу, стирал струи воды. Иволгин позволил себе последнюю прогулку по ночному городу, и ливень пришелся кстати как последний подарок. Аркаша всегда любил дождь. Когда набегали тучи и становилось сумеречно, а первые капли начинали тарабанить по крышам, в нем просыпался небывалый подъем, в голове рождались идеи. А все почему? Потому что потоки с неба дают жизнь всему сущему. Они и в Аркашу вселяли уверенность, что все в мире создано для него, а он должен привнести сюда нечто масштабное. Аркаша никогда не позволял себе злости, ненависти, зависти. Считал, что на низменные страсти нет времени. И не ошибся! Теперь у него нет времени вообще и ни на что, хотя ему всего около двадцати восьми. Как странно, все кончилось. Аркаша сжимал в кармане пистолет, и ему не в чем было упрекнуть себя, он ни о чем не жалел. Нет, пожалуй, жалел. О том, что видел в данный момент, готовясь уйти во тьму. Ведь невозможно забрать с собой дождь, запахи весны и шорохи ночи.

На перекрестке он остановился. Хорошо зная литературу, только сейчас поразился точным метафорам, связанным с перекрестком. Четыре дороги… Направо пойдешь… и так далее. А он пришел. Осталось выбрать последний уголок – и все-таки снова выбор, и как раз на перекрестке. Он тихо проговорил:

– Никто не должен слышать, – и решительно свернул.

Дорога влево вела к парку. Аркаша едва не угодил под автомобиль, но не испугался, а прошествовал дальше, хотя водитель что-то крикнул ему. Вот и парк. С той стороны, с какой подошел Аркаша, в ограде зияла огромная дыра. Переступив через кирпичную кладку, он очутился в парке. Вышел на дорожку и пошел медленно вглубь, слушая дождь, отзвуки своих шагов… и еще чьих-то. Не оглянулся. Какая разница, кто идет за ним? Может, тот, сзади, надумал с целью ограбления убить Аркашу? Было бы неплохо. Не сам себя, а кто-то. Через пару минут остановился. Шаги за спиной тоже не слышны – видимо, человек свернул с дороги. Аркаша достал из кармана пистолет, снял с предохранителя.

– Вот и все, – сказал, подняв лицо к небу и зажмурившись от струй.

Все – это мгновенная боль и ничего. Одна секунда боли – и конец. Он приставил пистолет к виску. По счету «три» – так решил Аркаша. Раз… два…

– Дай сюда, дурак!

Кто-то вырвал пистолет. Аркаша увидел перед собой человека, стоявшего спиной к электрическому свету, поэтому лицо его осталось в глубокой тени.

– Кто вы? – спросил Иволгин устало, разом ослабев.

– Считай, твоя фортуна.

Аркаша почувствовал, что сейчас упадет. Шатаясь, добрел до скамьи, тяжело опустился. Человек присел рядом, не спускал глаз с несостоявшегося самоубийцы. Паузу заполнил дождь. Но вот Аркаша вяло выговорил:

– Зачем вы… помешали? Какое вам дело?

– Затем, что нет ни одного веского предлога, дающего право убить себя.

– Много вы понимаете, – вздохнул Аркаша. – Завтра все останется прежним. Меня посадят. Надолго. Я ничего не сделал преступного, но теперь и сам сомневаюсь…

– И все же ты выбрал не тот выход. У тебя есть семья?

– Мама, жена и дочка.

– Ты их любишь?

– Конечно.

– Им ведь будет очень больно, когда тебя не станет. И это останется на всю жизнь. Твоя боль будет секундная, а у них всю жизнь.

Аркаша вдруг заплакал. Он плакал беззвучно, содрогаясь всем телом, спрятав лицо в ладонях. А человек смотрел под ноги, думая про себя, что и его посещали подобные мысли. Давным-давно. Но он заставлял себя жить, на что требовалось гораздо больше мужества. И сказал с усмешкой:

<< 1 ... 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 >>
На страницу:
7 из 12