Оценить:
 Рейтинг: 4.67

Князь Тишины

Год написания книги
2005
<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 16 >>
На страницу:
6 из 16
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
Катя Погодина лично у меня никаких симпатий не вызывает. Да ее никто не любит. А за что любить? Во-первых, она вся в отца: считает, что ей все по жизни должны и обязаны. С людьми общается строго по иерархии – чем выше статус человека (с ее точки зрения), тем Погодина приветливее. А выше ее в нашем училище разве что директор, да и то под сомнением. Антонине она в глаза не хамит – опасно для здоровья, остальные же учителя ее на дух не переносят и, по-моему, даже побаиваются. Подруг у нее в училище, понятное дело, нет. Единственный человек, который в состоянии с ней общаться, это Эзергиль. Но о ней речь пойдет позже.

Мое появление в группе Катька восприняла как личное оскорбление. Сначала были нарочито удивленные взгляды типа: «А это что у нас такое завелось?» Потом начались наезды. Погодина не упускала ни единой возможности поиздеваться надо мной, надеясь, вероятно, что я сбегу из группы сама. Я поначалу только дивилась, принимая беспричинные нападки Погодиной за местную форму дедовщины. Потом мне это надоело, и я пожаловалась Антонине. Преподавательница вызвала Катьку в свою каморку для разборок. Сквозь неплотно закрытую дверь до меня периодически доносились гневные реплики Погодиной: «Да кто она такая? Вы понимаете, что это позор для нашей студии? Ее же вообще едва не выгнали в том году – я узнавала! Вам придется отчитаться перед педсоветом, по какому праву вы ее к себе взяли!» Уж не знаю, что ей на это ответила Антонина, но с тех пор Катька оставила меня в покое. Точнее, мы вообще перестали разговаривать. Думаю, это для нас оптимальная форма сосуществования.

Вторая ученица Антонины – Эзергиль – существо куда более интересное и загадочное, чем стервозная зазнайка Погодина. Для меня особенно, поскольку с ее именем связаны важные для меня воспоминания детства. Когда я училась в первом классе самой обычной школы, в музыкальном зале устроили выставку работ художественного училища. Организацией этой выставки занималась, кстати, все та же Антонина. Сейчас я думаю, это было формой скрытой агитации, типа акции по переманиванию способных учеников.

О работах ничего сказать не могу – они не произвели на меня впечатления, от искусства я тогда была далека. Но на одной из рамок была подпись – «Эзергиль». Меня она проняла до самых печенок, можно сказать, что-то перевернула в прежде младенчески безмятежной душе. Несколько дней подряд я на каждой перемене бегала к выставочным стендам, стояла, вперясь глазами в подпись, и думала, думала. Учителя, вероятно, полагали, что я потрясена детским творчеством, но дело, как я уже сказала, было не в этом. Меня привлекали красота и тайна сочетания этих восьми букв. Что означает «Эзергиль»? Имя? Фамилия? Название работы? Что-то еще? Даже произносить это слово было вкусно. От него веяло колдовством. Нет, думала я, не может быть у обычного человека такого невероятно красивого имени. Я не могла поверить в существование загадочного Эзергиля (или загадочной Эзергили) и уж тем более допустить не могла, что когда-нибудь с этим существом встречусь. Ан нет, не угадала. В жизни еще и не то бывает.

Выглядит Эзергиль лет на семнадцать. Точнее, выглядит она, как хочет. Где учится, никому не говорит, но точно не в нашем училище. К Антонине ходит не первый год. Меняет свою внешность почти каждый день, относясь к ней как к произведению искусства. Но у нее есть пристрастия: например, к белой одежде спортивного фасона, черным длинным волосам, перламутровому лаку для ногтей и боди-арту. Двигается легко и красиво, как танцовщица. Парни от нее без ума, и она их меняет каждую неделю. Всегда веселая, приветливая и уравновешенная. Единственный минус – уж больно сама по себе, какая-то отстраненная.

Мне она сначала ужасно понравилась: я вспомнила подпись к картине, решила, что это судьба, объявила Эзергиль своим идеалом и захотела немедленно стать ее лучшей подругой. Однако ничего не вышло. Казалось, Эзергиль ничто в мире не интересует, в том числе и моя персона. Я делала шаг вперед, а она, вежливо и непринужденно, шаг назад. Ну и ладно, подумала я, тоже мне, вещь в себе, и даже не обиделась – разве можно на нее обижаться? Только любоваться издалека. Такая уж она есть.

А вот с Иваном у меня сложились отличные отношения. Причин тому несколько: он почти мой ровесник и по поведению самый обычный парень, в отличие от спесивой Катьки и загадочной Эзергили. С первого взгляда его можно принять за классического ботаника. Он молчаливый, начитанный, старательный и последовательный. Реагирует на все как-то замедленно; если погружен в работу, то уж целиком, и не докричаться до него никакими силами. Но я довольно быстро раскусила его. Никакой он не ботаник – просто ему интересно то, что другие не видят, и притом он гораздо умнее остальных. И, как у любого умного парня, тараканы у него в голове тоже специфические…

Как-то я пришла в мастерскую раньше времени и разговорилась с ним, чтобы чем-то время занять – начала расспрашивать об Антонине, о девчонках… Иван отвечал в своей манере – вяло и замедленно, явно стараясь отделаться от меня – пока речь не зашла о нашем обучении демиургии. Тут он внезапно разгорячился – должно быть, я задела больную тему.

– Конструирование реальности здесь поставлено отвратительно! Наш единственный метод – плутать в потемках, – возмущался он. – И все потому, что никто ничего толком не знает. Да и методики как таковой просто нет. Мы учимся, как подмастерья у какого-нибудь средневекового церковного художника. Мастер намечает контуры, мы раскрашиваем. Мастер надевает деревянные крылья на ребенка и говорит: «Рисуйте ангела». Мастер ставит перед нами свою картину и говорит: «Сделайте копию, а лучше несколько, пока не получится в точности, как у меня». И никакой теории, как будто философия и механика искусства стоят на месте!

– Но так все учатся, – возражала я. – Загляни к живописцам или скульпторам. Да ты разве не помнишь начальный курс? Везде то же, что и у нас. Помнишь девиз: «Учимся у природы»?

– В том-то и дело! – свирепо восклицал Иван. – То, о чем ты сейчас говорила – учиться у природы, – основной принцип для обычного художника. Но для мастера реальности это самый бездарный и примитивный метод из всех возможных…

– Это же не я, это над дверями написано! – защищалась я. – Думаешь, меня это радует? Я бы с удовольствием создала мир по собственным законам, как мне нравится, но разве Антонина позволит?

– Да не о том речь, – отмахнулся Иван. – Зачем создавать все эти бесконечные модели, которые на самом деле – повторение одной, самой первой? Вот ее-то и надо изучать! Все силы на это бросить, и мы за месяц добьемся большего, чем за все время существования нашей студии.

– Не поняла? – действительно не поняла я. – Что за первая модель?

– «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста… и Дух Божий носился над водою…» – с легким вызовом процитировал Иван. – Единственная известная нам работающая модель. Плохо ли, хорошо – другой вопрос.

Я посмотрела в горящие глаза Ивана, и в душу мне закралось подозрение.

– Ты что, предлагаешь нам здесь Библию изучать? Ты случайно не сектант?

Иван выразительно посмотрел на меня, взглядом дав понять, что он обо мне думает.

– В отличие от прочих собравшихся здесь личностей со способностями к демиургии, я умею мыслить, – холодно произнес он. – Анализировать и делать выводы. Вы можете сколько угодно копировать вид за окном. Или населять крылатыми кентаврами лавровишневые леса. Я реконструирую модель мира в целом. Посмотри сюда.

Он подошел к верстаку и очертил ладонями невидимую полусферу. Под его руками воздух завибрировал, стал синеватым и светящимся, и на поверхности верстака что-то зашевелилось.

– Ой, какая прелесть! – воскликнула я, когда разглядела, что находилось в этой синей полусфере. А был там целый мир, словно фотография земли из космоса, только живая, яркая и подвижная. Этакая кукольная планетка.

– Так-то! – гордо заметил Иван. – Вот пример серьезного комплексного подхода к проблеме. А то некоторые создадут пустыню, потом стоят посреди нее и думают – куда это меня занесло? И как отсюда выбираться?

– Я теперь поняла, чего ты хочешь. Сначала – как там? – небо и землю, потом свет и тьму, потом зверей…

– И на седьмой день человека, – кивнул Иван. – Самая простая и проверенная из возможных схем.

– То есть ты, типа, Бог?

– А то кто же?

Я была поражена: оказывается, Катькино самомнение – сущая мелочь по сравнению с манией величия, которой страдал Иван.

– Что, и я Бог? Иван надменно усмехнулся:

– Ты пока нет. Так, некрупный начинающий демон.

Я расхохоталась, почему-то чувствуя себя польщенной.

– На самом деле, мы все тут начинающие боги, – с полной серьезностью добавил Иван. – И к этому надо относиться ответственно. Не тратить времени на ерунду.

– А эта твоя сфера и все, что в ней, – оно настоящее? То есть реальное?

– Разумеется, – пожал плечами Иван. – Уж реальность-то от иллюзии я отличу.

– А… – В голове у меня теснились вопросы. – Ты так и пойдешь по тексту Библии, да? Райский сад, Адам и Ева? Чего там еще… забыла…

– Ну да. Фантазировать не вижу смысла. Схема передо мной, со всеми ее недочетами и перегибами. Думаю, я смогу избежать большинства проколов ее автора, если правильно расставлю акценты и не буду создавать провоцирующих ситуаций.

Я покосилась на планетку в синей сфере, и неожиданно моя душа преисполнилась глубоким сочувствием к ее будущим обитателям.

– Хочешь создать рай на земле, что ли? Идея не новая. Я бы даже сказала, извини, банальная. И ничем хорошим это не кончится.

– Понимаешь, – задумчиво сказал Иван, – я не единожды читал Ветхий Завет, и мне совершенно ясно, что главный фактор, не дающий людям жить спокойно и счастливо, – вмешательство свыше. Это все равно, как если бы ты сочинила симфонию, а во время концерта непрерывно останавливала бы то одного, то другого музыканта и говорила: «Играй по-другому» – или вообще гнала бы его, чтобы посмотреть, как остальные выкрутятся. А потом бы еще и злилась, что все получается не так, как задумано. Весь-то фокус в том, что наш мир создан вовсе не для того, чтобы людям жилось здесь спокойно и счастливо, а для совершенно других, неизвестных нам целей. Может, чтобы проверить нас на живучесть, я не знаю. Мой же мир будет изначально создан для блага его обитателей. В этом оригинальность моей идеи.

– А Антонина что говорит? – поинтересовалась я. – Нам ведь вроде нельзя пока творить живые существа?

– У меня ее персональное разрешение, – надменно ответил Иван. – Я пришел к ней с этим проектом и сказал, что если мне не позволят его воплощать, то я поищу другую мастерскую. И ей ничего не оставалось, как согласиться. Знаешь, будущими мастерами моего уровня не швыряются.

Я призадумалась. В этой ситуации крылся какой-то подвох. Такое смиренное поведение было явно не в стиле Антонины. В мастерскую Иван пришел с курса мастеров реальности, где ничем не прославился. На общих занятиях по демиургии Иван ничего выдающегося тоже пока не сотворил: по слухам, его работы были гораздо слабее Катькиных, не говоря уж о работах Эзергили. И именитых родственников у него вроде не было. Почему же он настолько легко и быстро добился такой существенной уступки?

– Ладно, как знаешь, – сказала я. – В любом случае, интересно, что у тебя выйдет.

Вот такие мы, ученики. А теперь расскажу вкратце о доменах. Потому что домен для демиурга, как ракушка для улитки, – по отдельности они существовать не могут. Только я одна, как слизень, так и хожу без домена и не особенно рвусь его заиметь. А почему, станет ясно из моего рассказа.

Создание домена было темой первого урока демиургии, на котором мне довелось присутствовать. Как я узнала впоследствии, лекция о доменах проводилась специально для Ивана. Остальные могли послушать и принять к сведению, а мне так и вообще было рано все это знать. Но такой уж здесь принцип обучения – программа общая, но каждый идет в своем темпе и выбирает, что ему нужно.

Домен – это личное владение демиурга, его собственный мир, в котором он – Бог-творец и дух места. Как рассказывала Антонина, миров можно наплодить сотни, но доменом будет только один. Его особенность в том, что он как-то связан с творцом, на глубинно-личностном уровне, и эта связь чуть ли не обратная. Как, например, у дриады: срубишь дерево – погибнет дриада, убьешь дриаду – засохнет дерево. Как я поняла, создаешь пространство как бы из себя. То, что называется «вкладывать душу», только в буквальном смысле.

Работать над доменом надо вдумчиво и постоянно. То есть моя кислотная пустыня – никакой не домен, а так, как выразилась Антонина, «недержание подсознания». И еще – у демиурга домен должен быть обязательно. Он для него база, шлюз для дальнейшего проникновения в тайны материи и творчества. В чужой домен постороннему можно попасть только с позволения владельца. (На этом месте Эзергиль скорчила хитрую гримасу и подмигнула Погодиной, а Катька незаметно ущипнула ее за ногу, смотря на Антонину лживо-преданным взглядом.) А там, внутри, каждый волен творить все, что захочет. Но не людей.

Посреди лекции к нам заглянула мелкая девчонка и сообщила, что Антонину зовут к директору. Она вышла, и разговор сразу оживился. Погодина спросила Ивана, как он назовет свое владение, а когда он с важностью сообщил: «Ойкумена» – тут же переделала Ойкумену в «Ванькину домену». Я вцепилась в Эзергиль с расспросами, однако узнала мало интересного. Про свой домен Эзергиль рассказывать отказалась, при словах «домен Антонины» расправила плечи и загадочно улыбнулась. Насчет Катькиного владения сказала, что оно называется «Дом Эшеров», что место это мрачное и опасное, и лучше туда без приглашения не соваться.

– Готический замок, что ты хочешь? В подвале Франкенштейн, на чердаке Дракула, а в башне Погодина занимается черной магией при полной луне.

– Как романтично! – вздохнула я.

– А оборотня в парке встретить не хочешь? Говорят, они у нее водятся.

<< 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 ... 16 >>
На страницу:
6 из 16